Книга Windows. Окна Большого города, страница 67 – Марина Белкина

Правая сторона тела отнялась, речь нарушилась, слова тянуть стал. И пошло-поехало: клиники, реабилитация. Артем продал свою долю в бизнесе, а деньги в банк вложил, который лопнул. Невезучий… Друзья от него отвернулись. Здорового и богатого любить проще, чем бедного и больного, оно и понятно. Многие еще после развода сторону Нади приняли – она всех против Артема настраивала. Тяжело ему тогда было. Аглая Ивановна проснулась как-то ночью, свет горит. Заглянула к нему, а он лежит на спине, зубы стиснул, в потолок смотрит, а из глаз слезы льются. Она вышла потихоньку: мужчины не любят, когда их слезы видят.

Сын восстановился, только уставал быстро, и колено у него все опухало. Пошел работать водителем в состоятельную семью. Там водителей несколько было, и работы немного.

Начал выпивать. Когда Аглая Ивановна спрашивала, отнекивался, но она чувствовала запах и находила в мусорном ведре пустые бутылки. Однажды пришел домой весь зеленый и спать сразу лег. Она подумала: устал. Тоже спать пошла и дверь в свою комнату плотно закрыла. Утром проснулась, а он не дышит. Повторный инсульт ночью случился. Может, на помощь звал, а Аглая Ивановна спала как убитая и ничего не слышала. Дура старая. И снов в ту ночь никаких не видела.

В брюках Артема Аглая Ивановна нашла серьги. Старинные, с бриллиантами и крупными изумрудами. Впрочем, может, это какие-то другие камни – она не слишком в этом разбиралась. Но понятно было, что дорогие. Серьги были изящными и какими-то законченными, что ли. Как корона. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия, и Аглая Ивановна спрятала серьги в шкатулку, в которой лежали ее янтарные бусы.

После похорон она не могла найти себе места. Подскакивала с утра, ехала на кладбище общественным транспортом с тремя пересадками. Сидела у могилки, тупо смотрела на венки, наваленные бесполезной пестрой кучей. На две даты и тире на кресте. Тридцать восемь лет всего, жить бы еще да жить. Может, он в ту ночь на помощь звал? А она не слышала ничего, дура старая. Аглая Ивановна плакала и возвращалась домой. А дома ей снова хотелось куда-то бежать. А куда? Кто ее ждет?

И тогда Аглая Ивановна стала шить лоскутное одеяло. Достала мешок с обрезками ткани. Их было штук сто, а может, даже больше. Она раскладывала обрезки на столе, совмещала, как осколки своей разбитой жизни, и сшивала между собой с утра и до поздней ночи. Засыпала быстро, с гудящими от сидячей работы плечами и видела один и тот же сон.

— Мама, я заблудился!

Аглая Ивановна разложила одеяло на диване, полюбовалась: хорошее одеяло вышло! И с тоской посмотрела в окно. Конец марта, а по ночам минус. На кладбище, небось, снега по колено, не пролезть. И одеяло она дошила…

Она пошла в церковь к вечерней службе. Храм Аглая Ивановна любила. Ее мама когда-то прятала иконы в деревянном чемоданчике под своей кроватью: папа занимал ответственный пост. Прознают – снимут с работы, а то и еще чего хуже. Мама молилась потихоньку и дочь тоже приучила.

Аглая Ивановна стояла в освещенном свечами храме. Слушала певчих, крестилась и кланялась, соблюдая чин богослужения, и плакала. Воск стекал по свечам, словно слезы. С иконы смотрела святая – доброе лицо с морщинками вокруг глаз, белый платок, пестрое одеяние. Смотрела сочувственно, и Аглае Ивановне казалось, что она ее родственница, член семьи. На душе стало светло, пришло облегчение.