Книга Windows. Окна Большого города, страница 38 – Марина Белкина

— Не оборачивайся, – прошептал кто-то Коле на ухо. Или это только ему показалось?

Уже подходя к дверям, Коля услышал за спиной голоса:

— Да что же это, матушка? Смотри!

— Чудо!

Быть этого никак не могло, ведь Коля вышел из Академии в одиннадцатом часу утра, а сейчас могилки церковного кладбища окутывал полумрак, словно небо закрыло крыло большой птицы. На дорожке у лестницы стоял крестьянин в овчинном тулупе с бородой и черными веселыми глазами, на плече у него сидела птица. Сокол или орел. Тулуп в такую погоду? И откуда взяться соколу посреди Москвы?

— Получил ты по вере своей, пострел, – сказал крестьянин. – Погладь птицу на счастье.

Он видел Колю. Коля понял, что потерял цветок, и испугался. Заметался, обернулся назад.

Коля вспомнил каждое слово, будто кто-то произнес их внутри его головы, и обернулся. На дорожке никого не было.

Над палисадником у дома кружили две стрекозы, сцепившись, словно одна была продолжением другой. Так и перелетали с цветка на цветок. Солнце шпарило вовсю, прожигая дырку в шторе. Еве надо было на работу, а они все никак не могли вылезти из постели. Платон просил ее все отменить, позвонить редактору и сказаться больной. А она шептала: «Не могу, нельзя» – и чувствовала такую беспомощность, как будто ей надо уйти от своего сиамского близнеца. Он говорил: «А что, если бы небо упало на землю, и во всем мире остались только мы вдвоем? Круто было бы, потому что тогда бы точно ничего не пришлось выдумывать». Она шептала: «Скажи мне „любимая“». Он так это говорил… Как никто другой на свете. Она спросила: «Тебе хорошо со мной?» А он сказал: «Хорошо тебе с твоей рукой или ногой? Ведь она продолжение твоего собственного тела».

Его длинные пальцы скользили по ее коже, гладкой, словно шелк, сжимали до боли. На такой тонкой коже от этого останутся синяки, но Ева едва ли думала об этом. Отдавалась его ласкам, бросала на алтарь любви свое прекрасное совершенное тело, созданное для любви, для рождения детей, для поклонения Любимым, Единственным. Отныне и во веки веков.

Потом они лежали, тяжело дыша, как двое потерпевших кораблекрушение. Рука с четками на запястье перебирала волосы Евы. Ей казалось, что жизнь ее находится на кончиках этих длинных пальцев. Как только он уберет руку, жить ей вроде как уже и незачем.

— Говорят, ты колдун, – прошептала она распухшими губами.

— Кто это говорит?

— Ходят слухи. Давно, еще со времен института.

— И ты веришь?

— Нет, конечно… Двадцать первый век. Хотя ты похож. Что бы ты сделал, если бы я бросила тебя? – промурлыкала Ева. – Заколдовал?

— Голову бы тебе оторвал, – мрачно сказал Платон. – Ты свет моей жизни. Предательства я не вынесу. Оно страшнее всего.

— Странно слышать это от тебя. – Она повела круглым плечом. – Ведь это ты первый бросил меня. Предал.

Платон поморщился.

— Бросил, подобрал, что за детский сад? Она забеременела, я женился. Предательство – это не бросил. Это на этаж выше, понимаешь?

— Ниже, – сказала Ева.

— Почему ниже?

— Предательство – тяжкий грех. Тяжкие грехи должны быть ниже. Ближе к раскаленной лаве и ядру земли. Так говорят.

А потом он встал и оделся. Рука с четками на запястье перестала перебирать ее волосы, но Ева не умерла. Сидела посреди разобранной постели, словно возле стола после пирушки, смотрела, как длинные пальцы застегивают пуговицы рубашки. Живая. Или почти живая. Смотрела, прилипнув к стеклу, пока его фигура не скрылась за углом дома, а потом приняла душ под ремикс «Рио Риты», которую очень любила, и тоже пошла на работу.