Книга Windows. Окна Большого города, страница 27 – Марина Белкина

— Ничем оно не обработано.

До слуха Коли донесся звонок трамвая с улицы.

— Святая была родом из той же деревни, что и моя покойная бабушка. К ней всегда очередь стояла. Она и помогала. Женщинам, которые родить не могли. Или вот мужик слег, помирать собрался, а у него детишек полон дом, мал мала меньше. Она коснулась своим перстом и исцелила. А другой никак не мог из запоя выйти и к ней обратился. Она наложила на него руки, и мужик пить перестал. Чего хмуришься?

— Каким же образом она их исцеляла?

— Чудесным. Именем Христа.

— Вот только не надо бабкиных сказок о Христе. Профессору это стыдно, – выпалил Коля.

Ленский пожал плечами и отогнул край брезента.

— Дотронься.

Коля несмело протянул руку и замер. Мощи были теплыми, температуры человеческого тела.

Аромат роз плавал по ректорскому кабинету. Осязаемый, словно третий живой соучастник этого действа, пожалуй, самого странного в жизни Коли.

— А как ты считаешь, почему Христа предали?

Оглушенный и смущенный увиденным, Коля часто заморгал.

— Форменная нелепость… Я настаиваю на том, что никакого Христа не существовало. Это бабкины сказки. Но если предположить… Из зависти?

— От слабости. Человек слаб. «И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И вышед вон плакал горько». Человек слаб, и постичь многих вещей не в состоянии. Чтобы таких же, как он, слабых людей, на необитаемый остров отправлять. Или почти таких же. Не в его это юрисдикции.

Мать Коли собиралась на фабрику. Наскоро разгладила на бедрах длинное платье свободного кроя, завязала косынку под волосами, опустив глаза, не посмотрев в зеркало, которого, впрочем, в их комнате и не было – во всю стену висела карта мира в виде двух полушарий, в углу стояла этажерка с книгами, возле которой возвышались стопки старых журналов. Активистка, ударница Трехгорки, мать делала несколько норм за смену. Крепкая, не старая еще женщина, а сутулилась, как бабушка. Уголки губ, опущенные вниз, переходили в глубокие складки.

Говорили, что раньше она была веселой и беззаботной. В альбоме сохранилась ее карточка, где она вместе с отцом, смеется. Лучезарная, а на щеках играют ямочки, совсем как у Коли. После смерти отца в ней что-то сломалось, как пружина в хорошо отлаженном механизме. Отец погиб, когда Коле не было года, так что лучезарной он мать не помнил. Строгая, деловая и какая-то отстраненная, мать говорила короткими рублеными фразами. Говорила о целесообразности, о пользе, о вере в мировую революцию и победу коммунизма. За непослушание могла дать ремня – при воспоминании об этом тоскливо тянуло, саднило в груди. Коля редко видел мать дома из-за работы, и чем старше становился, тем чаще ловил себя на мысли, что это к лучшему.

— Я там пирог испекла. Поешь, – строго сказала она, мазнув по Коле невидящим взглядом, и ушла на ночную смену.

Коля посидел немного над учебниками. До его слуха доносился бряцающий кастаньетами мотивчик «Рио Риты». Бравурный, пьянящий, он мешал сосредоточиться. Коля вышел в коридор. Дверь в комнату Гали была приоткрыта. Коля сделал несколько шагов и замер, ослепленный, словно зодчий собора Василия Блаженного. Заворачивая в пучок и придерживая на макушке волосы обнаженными руками, Галя стояла в свадебном платье, которое сшила для нее Моргана, и с блаженной полуулыбкой смотрелась в большое зеркало, в котором, кажется, видела в полный рост свое будущее счастье. Плечи ее покрывала воздушная фата невероятной красоты. Несколько дней назад, случайно проходя мимо, Коля видел их обеих во время примерки через приоткрытую дверь. Моргана вилась вокруг Гали, как кошка, приседала, откидывая за плечи роскошные черные кудри, подкалывала булавками струящийся белый креп. Галя смеялась, придерживая лиф, и вдруг развернулась и заглянула в зеркало через плечо. Той ночью Коля не мог уснуть, откидывая и сбивая ногами слишком жаркое одеяло, вспоминая это Галино движение, полное изящества, и белую струящуюся ткань, перетекающую в роскошные шелковистые локоны Морганы.