Книга Ты моя зависимость, страница 34 – Анна Гром

— Прекрати делать это.

— Делать что? – её голос твёрд, как камень, и сама она как маяк в бушующем океане. Об неё разбиваются волны, рассыпаются мелкими брызгами, а его укоризненный, подавленный взгляд, на дне которого тлеет синтетическая злоба, падает недолетевшей стрелой ей куда-то под ноги. Она босиком, ей так удобнее, у неё тонкие щиколотки и ухоженные, покрытые розоватым блеском ногти, у этих ног хочется ползать, вымаливая прощение и милость, но это она, черт возьми, она ему сочувствует!

— То, что ты всё знаешь обо мне, не дает тебе права жалеть меня. Мне это не нужно.

Она теперь знает, кто он на самом деле и через что прошёл, они вместе посетили его психиатричку накануне. И это была её инициатива. Что уж она в нём такого увидела, что очертя голову бросилась спасать, Кир не знал.

— Я и не собиралась. Ты не достоин жалости.

— А чего я достоин? Восхищения?! – Разумовский горько усмехается, машинально проверяет кулаком на прочность оконное стекло. Крепкое, долго лупить придётся. Хочется разнести к херам всю обстановку, потому что Даша выворачивает ему внутренности, она для него упрек и вечное напоминание о том, он сотворил. Она для него за гранью понимания, взять бы её на воротник и встряхнуть хорошенько, проорать ей в лицо «Какого хрена ты всё ещё здесь?!» и выставить за дверь. Но он не может, чувствует, как притянуты к ней канатами его шаткие нервы, знает, что она его единственный шанс удержаться на плаву, как бы безумно это не звучало.

Разумовский не слышит, как она подходит к нему сзади – под её лёгким телом не скрипят половицы, и шагает она на носочках, едва пола касается. Даша прижимается щекой к его спине, вдыхает его сводящий с ума запах, обводит руками напряженный живот, и мышцы невольно сокращаются от её прохладных пальцев. Она знает, что после будет долго искать себе оправдание. И каждый следующий раз будет убеждать себя в том, что у неё нет иного выбора.

— Я не должен, Даша. Я не могу. – Она целует его, сминая его шаткое сопротивление, сама укладывает себе на талию его безвольные руки, горячие от повышенной температуры, опаляющие её кожу через плотный слой костюмной ткани.

Преобразование энергий, из агрессии в желание – Даша может считать себя победителем, когда его шумное дыхание опаляет ей висок, когда он отвечает ей, сдерживая за зубами нестерпимую жажду, проговаривая через каждый вдох, словно молитву, «я люблю тебя, люблю, люблю». Оконное стекло холодит ей раздетую спину, и Даша определенно считает себя сумасшедшей, потому что ей плевать, если кто-то увидит их из дома напротив.

Скользкое болото ночи оседает в глотке затхлой сыростью, сквозь рассохшиеся рамы взвывает ветер, тревожит сухие, корявые ветви давно запущенных кустов. Они скребут по стеклу, а кажется, что прямо по нервам. Луна высвечивает очертания комнаты молочно-белым, а по стенам неизлечимыми язвами ползут потёки прорванных труб, которые будут безуспешно латать до тех пор, пока дом не пойдёт на слом. Обстановка до неприличия убога, но за квартирой Разумовского присматривают, а в своё убежище Даша его не пускает и впускать не собирается, несмотря на то что сейчас между ними нет ни сантиметра расстояния.

Сдавленный вой на соседней подушке ― и Даша вскакивает, резко поднимается на локтях, откидывает одеяло и аккуратно трогает его взмокший лоб. Кир во сне рвано дышит, хлопковая ткань майки едва не лопается на бугрящихся напряжением мышцах. Лицо пронзает разряд боли в двести двадцать, вынуждая корчится на грани сна и реальности, пока Даша не возвращает его обратно в комнату из мира его личных кошмаров.