Книга Ты моя зависимость, страница 28 – Анна Гром

Превозмогая боль в надтреснутом запястье, Даша дважды поменяла полотенца, пока на них не перестали расползаться алые пятна. Полы наброшенной поверх обнажённого тела рубашки, белой и безупречно чистой, вымазались в подсыхающий бордовый. Даша держалась. Три пластинки обезболивающего и столько же успокоительного вернули рассудок в ровную горизонталь на время действия таблеток. На пачке написали – два часа.

С ней уже подобное бывало. Тот первый насильно лишил её девственности на заднем сиденье своего старого корыта, а наутро упрямо утверждал, что она сама его спровоцировала. Он был убедителен, Даша юна и наивна, а отношения, построенные на чувстве вины, буйной ревности и сожалении долго не продлились. Что-то, блин, не так, если в её жизни задерживаются лишь чёртовы психопаты. Неужели над ней висит непрошибаемая аура жертвы, что к ней так тянет отморозков? Неужели ей так повезло родиться и жить в полном достатке и в любви, что сейчас мироздание таким изуверским способом восстанавливает вселенское равновесие?

Внутренний голос воем заглушал боль физическую, пока Даша качалась маятником, сидя на краю ванной, где изломанным восковым манекеном раскинулся Разумовский. Сильное сердце перекачивало кровь по венам, слипшиеся ресницы прикрывали глаза, где ослепляющая синева потускнела под грузом вины, застывшей солёными следами от уголков глаз до самых висков. Кир боялся поднять на неё взгляд, не верил, что она жива, а не просто привиделась ему в бреду. Остывшие капли, рассыпанные по телу льдинами, вызывали озноб и мелкую дрожь в мышцах.

— Не надо, – звук собственного голоса царапал пересохшую глотку, вызывая в горле мучительную боль, как при сильнейшей ангине. – Не надо было… – На языке застыла ядовитая горечь сожаления, когда Разумовский опустил взгляд на рану, плотно зажатую полотенцем.

— Ты больше не тронешь меня. – Её мутный образ на расстоянии вытянутой руки заставлял сердце грохать в висках, отражаясь от стен и потолка оглушающим эхом. Она не дала ему умереть, хотя имела полное право не вмешиваться, дать ему истечь кровью, толкнуть в спину, позволяя упасть на дно вырытой им же могилы. Она не сделала этого, и Разумовский лишь сейчас осознал, насколько она дорога ему. – Сейчас тебя заберёт скорая и больше не смей сюда возвращаться.

Влажный, холодный полдень расстилался над городом серым смогом выхлопных газов, заставляя скомканные лёгкие выкашливать отравленный кислород вместе с остатками боли, ставшей фоновой, пока его тащили на носилках и сгружали в карету скорой. Яркая лампа зажглась на полотке, выжигая глаза. Кир зажмурился, и мир для него схлопнулся в одну точку.

За дверью послышался грохот тяжёлых шагов, заставляя Разумовского инстинктивно подорваться с дивана и вытянуться напряжённой струной. Тревога заполняло каждый атом организма нервозностью, треском разломанного цельнодеревянного полотна и вытьём гнущегося металла. Кир ожидал любой напасти, но никак не Дениса Вершинина, самолично явившегося в его скромные апартаменты сквозь град из обломков дерева и цементной крошки, обрамлявшим оголённый дверной проём сюрреалистичным конфетти.

– Что же ты творишь, ублюдок?! – Старина Денчик пришёл явно не дружески потрендеть с пивком и рыбкой, Разумовский понял это, получив боковой удар слева ровно в челюсть со всей дури. Сопротивляться отчего-то совершенно не хотелось, капитан лишь бессознательно выставлял вперёд руки, но эта хлипкая защита закалённому бойцу не препятствие. Размолоченные носовые хрящи выпирали острыми гранями под натянутой кожей, глаза и всю рожу заливала пульсирующая красная жижа, смывая нестерпимой болью пониженный порог чувствительности. А Киру отчего-то так глубоко на всё параллельно, будто душу из него вынули, распотрошили и сунули обратно чучело, нашпигованное соломой – ни целей, ни желаний, ни будущего, ничего. Пусть хоть убьёт, всем же легче будет.