Книга Клуб рогатых жён, страница 28 – Анна Гром

А некоторых бить, резать, жечь и выкидывать голышом на мороз.

Но я сижу и молчу, приклеив к лицу вежливую улыбку. Мне интересно, что будет дальше.

— Двадцать миллионов долларов, дорогая! Двадцать миллионов! Это был эксклюзивный заказ одного арабского шейха! Как Серёжка его заполучил, за какие заслуги, этот прохвост не рассказывает! — он шутливо грозит пальцем Сергею, на что тот заливисто хохочет.

Лицезреть Василия так близко мне еще не доводилось — раньше всё как-то мельком, в толпе. У него было тяжелое, лоснящееся лицо, напоминающее маску сытой свиньи, и монументальное пузо, которое физически не желало помещаться в зазор между стулом и столом. Василий тяжело дышит, его голос звучит хрипло, вероятно, диафрагма поддавливается внутренним жиром и сжимается, как гармошка. А ведь с ним ещё кто-то спит…

— Эй, парень! — рявкает он на проходящего мимо официанта. — Принеси мне серебряную коктейльную ложку, живо! И не смей не знать, как она выглядит, уволю немедленно!

Вспотевший и красный мальчишка-официант пригоняет ему чайную ложку с длинной ручкой и, поклонившись, спешит ретироваться, пока гнев барина не обрушился на него снова.

Василий с треском откручивает крышку, и в нос мне ударяет густой, йодистый аромат моря. Три килограмма черного золота мерцают под светом люстр, олицетворяя собой символ роскоши.

— Смотри и учись, Сережа, как едят настоящие мужчины, — басит Василий, вонзая серебряную ложку в податливую рассыпчатую массу.

Первые несколько ложек уходят с пугающей быстротой. Василий заглатывал икру огромными порциями, почти не жуя. Его челюсти двигаются ритмично, как поршни старого насоса. Я наблюдаю за этим, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Это не было похоже на дегустацию изысканного блюда. Это была казнь неродившихся рыбинок. Это был спор.

Они с Сергеем поспорили, что Василий съест три килограмма своего любимейшего деликатеса за раз. Поспорили на «Феррари» за сорок миллионов.

Спустя десять минут темп замедляется, но зрелище становится еще более отталкивающим. Василий начинает громко и часто икать. Звук утробный, гулкий, как звук одинокой тубы в затихшем оркестре. С его пухлых губ стекает жирный сок, смешанный со слюной и раздавленными икринками. Черные точки икринок застревают в складках его подбородка, падают на белоснежную скатерть и дорогой пиджак, оставляя маслянистые пятна.

— Вася, может, хватит? — тихо спрашивает Сергей, но в его голосе нет сочувствия, лишь холодное любопытство экспериментатора.

Василий не отвечает. Он тяжело дышит, его лицо багровеет. Он, причмокивая, пытается протолкнуть в себя очередную порцию, но икра идёт обратно. Раздаётся громкий, беспардонный рык — Василий отрыгивает, даже не попытавшись прикрыться. За соседними столиками слышится ропот возмущения, дамы брезгливо отворачиваются, морщатся, прикрывая носы салфеточками. Многие гости прочухали, что тут спор, и тихонько пододвигали к нам стулья. Кто-то даже встаёт и наблюдает за действом из-за наших спин.

Когда банка опустошается наполовину, Василий внезапно замирает. Его рука с ложкой вздрагивает и с глухим звоном падает на стол. Он бледнеет, причем так резко, что кожа стала становится, как мокрый мел.

— Ох... — выдавливает он, хватаясь за живот обеими руками.