Книга Стать хищной птицей, страница 28 – Кира Брайан

— Прекрати. – Соловушка взмахнула рукой. – Скворец теперь тоже наша семья. И если бежать, то всем вместе.

Дрозд лишь вздохнул и покачал головой. Он больше ничего не ответил, а продолжил читать вернувшуюся в его руки книгу. Соловушка еще сидела напротив и не отводила взгляда. Она понимала, с чем связана осторожность Дрозда, но сейчас она верила в то, что все осталось позади.

— Отец пообещал, что нам здесь ничего не страшно, и я ему верю. – Она встала со стула и направилась к выходу. – Ты больше не должен быть взрослым. Тебе не обязательно защищать меня. Мы теперь можем быть свободны и счастливы. Давай спокойно подышим хотя бы сейчас? Теперь у нас есть Филин. Дрозд, пожалуйста, стань мне братом, а не нянькой.

Дрозд поднял взгляд на Соловушку. Если он перестанет думать о том, какие обходные пути им искать в случае катастрофы, то от него ничего не останется. Если все хорошо, то значит, совсем скоро может снова стать плохо. Дрозд не хотел отдаваться воле случая, чтобы в итоге оказаться в полном непонимании, куда бежать дальше. С самого детства Дрозд научился жить в напряжении, словно натянутая струна. Так было проще, ведь если по ней полоснуть, то струна в ответ может запросто перерезать горло отдачей. Так было проще ждать завтрашний день. Было проще, но очень больно. Стоило ли оно того? Вздохнуть полной грудью, чтобы потом перекрыли весь воздух. Расправить затекшие крылышки, чтобы потом их перерезали наживую. Дрозд прикрыл глаза, и его ресницы затрепетали. Было страшно пускать все на самотек. Но оно стоило того, чтобы хотя бы попытаться найти смысл хоть в чем-то другом, помимо Соловушки.

* * *

За окном продолжала выть буря, шел сильный дождь. Филин сидел на диване, обхватив руками гитарный гриф. Рядом с диваном сидели Дрозд, Соловушка и Скворец. Был слышен треск дров в печи, и этот звук был самым успокаивающим на свете. Казалось, что буря за окном уже ничего не значит, и сейчас имеет смысл только этот дом, который скрывает своими стенами и защищает ото всех проблем. Филин закончил настраивать гитару и окинул взглядом своих детей. Они, словно настоящие птенцы, сидели у его ног и, вскинув головы, глотали каждое его слово, будто единственную пищу, приносящую насыщение.

— Милая, споешь нам? – Он положил руку на плечо Соловушки.

Девочка улыбнулась и едва заметно кивнула. Она выпрямилась и убрала непослушные волосы за уши. Филин начал играть, перебирая грубыми пальцами податливые струны. Музыка разлилась по комнате, словно теплое молоко, и окутала своими материнскими объятиями. Закончив с вступлением, Филин кивнул девочке, чтобы она начинала петь.

— «Под небом голубым есть город золотой. – Ее высокий мелодичный голос растягивал слова, будто кто-то писал текст размашистым каллиграфическим подчерком. – С прозрачными воротами и яркою звездой»^[2].

Скворец смотрел на девочку, раскрыв рот от изумления. Раньше он не слышал, как она поет, и теперь жалел, что никогда не просил ее спеть ему одному. В своих фантазиях он уже вообразил, как Соловушка поет те строчки, но наедине, когда они рядом, ближе дозволенного. Впервые он задумался о происхождении ее клички. В какой-то момент ему показалось, что он слушал песню небольшой птички, что своей трелью завораживала и окутывала присутствующих в сон и забвение. Соловушка сложила ладони и, приподняв подбородок, прикрыла глаза, наслаждалась собственным пением.