Книга Стать хищной птицей, страница 258 – Кира Брайан

Моя милая Ласточка, зачем ты снова здесь?

По ее щекам покатились слезы. И Ласточка зажмурилась. Она догадывалась. Она знала, на что идет Сокол, и до последнего надеялась, что ошибается. Сейчас, когда она взглянула на его спокойное лицо, все сомнения тут же растворились. Ласточка могла бы продолжить бороться, сопротивляться воле Сокола и всеми силами защищать его от Огинского. Но она знала, каково это, когда тебя лишают свободы выбора и силком тащат за собой. Никому она бы не пожелала такой судьбы. Пусть Сокол принял решение умереть, а она просто будет рядом. До последнего вдоха.

Хотела быть ближе к тебе, когда ты уйдешь.

Сокол поджал губы и благодарно кивнул ей. Смотреть в светло-голубые глаза перед тем, как все померкнет, было лучшим прощанием. Получить долгожданное признание и самый желанный поцелуй прошлым вечером было лучшим откровением. Она отдала ему слишком многое, чтобы он смел требовать что-то еще. Ласточка подарила ему все свое сердце, время и семью. Она, и только она. Больше никого.

Моя милая Ласточка, я уйду, а ты останешься. Время придет, и мы снова будем рядом. Только не спеши.

Сокол снова посмотрел на Огинского и устало улыбнулся. Пришло время нажать на курок и закончить все это. Игра в русскую рулетку будет проиграна, но смотря с какой стороны взглянуть. Если выигрыш – это целая и невредимая шкурка, с которой останется лишь смахнуть пыль, то ты заранее мертвец. А если победа – это счастье в глазах близких людей и точка в сложноподчиненном предложении… Давить со всей силы, чтобы отдача была как можно сильнее. Чтобы уничтожить себя же своими же словами. Контролировать даже собственное убийство.

— Я не убивал Гурова. Он сам убил себя. – Он сделал глубокий вдох и продолжил: – Гуров хотел в последний раз посмотреть, каким я вырос и что собой представляю теперь. Он восхищался мной, боготворил меня. А затем убил себя, чтобы не видеть, как ты сходишь с ума. Ты бы видел, как горели его глаза, когда он на меня глядел. И как его выражение лица искривлялось, когда он говорил о тебе. Он будто бы говорил не про родного сына, а про несчастного психопата, который так и не смог принять свою участь. Знаешь что, Паш, ты бы лучше сидел тихо и не высовывался.

— Замолчи! Замолчи! Замолчи! Замолчи! – Огинский завопил, как раненое животное, и нажал на курок. – Умолкни наконец.

Сокол довольно улыбнулся, а после упал замертво. Кровь окрасила его одежду, и наступила тишина, которая была оглушительнее любых взрывов. Сорока вздрогнула от неожиданности и, чтобы подавить вскрик, закрыла рот рукой. Чиж и Щегол почти синхронно нахмурились и прикрыли глаза, надеясь, что это был промах. Промаха не было, и, на удивление самого Огинского, он попал. Попал и убил. Замешательство Огинского позволило Ласточке вырваться из его хватки и броситься к Соколу. Она метнулась к еще теплому телу и припала щекой к его лицу. Сколько бы она ни пыталась отыскать в мертвом теле любимого Скворца и озлобленного Сокола, ничего не осталось. Никого больше не осталось. Ласточка стояла на коленях и не могла найти в себе силы, чтобы выпустить из рук куртку, окрашенную в красный. Сохранить бы в голове образ проказливого мальчишки или хотя бы сожителя-параноика, но только не мертвое тело. Если ей придется последующие годы прожить наедине с собой, то сопровождать ее будут образы почивших людей, а не их трупы, которые словно в братской могиле покоятся в этом здании. Его лицо было спокойным, и вроде он даже улыбался. Скупо приподнимая уголки губ, что всегда жутко раздражало Ласточку. Он так улыбался после их ссор, когда хотел сгладить конфликт своей безмятежностью и спокойствием. Только эта ненавистная улыбка была сейчас роднее любой другой, а холодные ладони притягательнее чужих рук. Ласточка прижалась лбом ко лбу Сокола и изо всех сил постаралась подавить всхлип, что отчаянно рвался наружу, высвобождая рыдания.