Книга Скажи пчелам, что меня больше нет, страница 490 – Диана Гэблдон

— …гораздо быстрее проехать через город, чем его объезжать, — с улыбкой закончил Уильям. — Не переживай, дядя. Обещаю добраться до Вирджинии как можно скорее.

Лицо дяди Хэла, омраченное усталостью и беспокойством, расплылось в одну из тех редких очаровательных улыбок, которые заставляли вас поверить, что все будет хорошо, ибо мир, конечно же, не сможет перед ним устоять.

— Знаю, Уилли, — с нежностью сказал дядя. — Спасибо.

И Уильям отправился на задание с горячим сердцем, в крепких сапогах, на хорошей лошади и с туго набитым кошельком — дядя Хэл желал удостовериться, что племянник не будет испытывать нужды, возвращая Доротею в отцовские объятия. Дядя так и не упомянул о какой-либо роли Дензила Хантера в этих планах, зато лорд Джон о нем не забыл.

— Конечно, муж Дотти квакер, — сказал он Уильяму наедине, — но он также хирург в Континентальной армии. И сбежавший военнопленный — по его словам, он нарушил условно-досрочное освобождение. Возможно, Хантер сейчас с Вашингтоном, то есть, скорее всего, в Нью-Джерси. Если так, оставь его там, черт возьми, и немедленно привези Дотти, что бы она ни говорила — или ни делала.

— Кузина ведь теперь из квакеров, так? Значит, не станет проявлять насилие.

Лорд Джон смерил Уильяма взглядом.

— Почему-то я сомневаюсь, что религиозных убеждений будет достаточно, чтобы преодолеть семейную склонность Доротеи к своеволию. Вспомни, кто ее отец.

— М-м, — неопределенно откликнулся Уильям.

На его памяти, в последний раз, когда он заявил молодой женщине из квакеров (а именно — сестре Дензила Хантера, черт бы ее побрал), что она не посмеет его ударить, та влепила ему пощечину. Она также назвала Уильяма петухом, что его неприятно задело.

Уильям не особо задумывался о Дензиле во время обсуждения плана по спасению Дотти, а если бы и подумал, то пришел бы к тому же выводу, что и папа с дядей Хэлом. Он решил хотя бы послать Дензилу сообщение о местонахождении и самочувствии Дотти.

Уильям ощущал себя одновременно отважным, сентиментальным и великодушным — во многом благодаря своим нынешним чувствам к Амаранте, которые его и смущали, и чрезвычайно радовали. С одной стороны, он отчаянно жалел, что не воспользовался летней беседкой миссис Флери, чтобы осуществить первый шаг плана, предложенного Амарантой. А с другой — был даже рад, что этого не сделал.

Вообще-то не сделал он этого в основном из-за ребенка Дотти и реакции Амаранты на известие о его смерти — ребенок внезапно стал для него реальным. До того как Уильям увидел слезы кузины, он ощущал печаль, но скорее абстрактную, благополучно далекую. Когда же Амаранта заплакала о малышке, его совершенно неожиданно — и болезненно — поразило осознание того, что Минерва Джой была реальным человеком, чья смерть причинила горе тем, кто ее любил, пускай и недолго.

Именно нежность, порожденная этой мыслью, наравне с похотью заставила Уильяма прикоснуться к Амаранте — и поцеловать ее.

Молодой человек приложил тыльную сторону ладони к собственным губам. Очень странный поцелуй… и такой чудесный. В те несколько мгновений, когда их губы соприкасались, а тела тесно прижимались, воспламеняя друг друга в мокром зябком саду, между ними словно установилась некая связь, как будто он непостижимым образом познал кузину.