Книга Чужестранка, страница 429 – Диана Гэблдон

— Я заглянул к нему после утренней литургии и обнаружил в таком состоянии, – рассказывал прислужник, поднявший меня с постели. – Я дал ему воды, но сразу после рассвета у него открылась рвота.

— Нужно было без промедления меня разбудить, – заметила я. – Впрочем, сейчас это уже не важно. Как можно скорее принесите мне горячей воды, малинового листа и приведите брата Полидора.

Монах сразу отправился выполнять поручение, уверив, что принесет и завтрак для меня, но я лишь отмахнулась от сказанного и схватила кувшин с водой.

До появления брата Полидора я попыталась напоить Джейми холодной водой; не добившись успеха, пришлось заменить питье мокрым холодным обертыванием: я намочила простыни и осторожно положила их на воспаленную кожу. В то же время я опустила пораженную инфекцией руку в кипяченую воду, остудив ее до такой температуры, чтобы не устроить ожог. В отсутствие сульфаниламидов и антибиотиков единственным средством борьбы с бактериальным поражением становится тепло. Тело больного потому и пылает жаром, что борется с заражением, но жар сам по себе очень опасен для организма, поскольку уничтожает мышцы и разрушает нервные клетки, в том числе клетки мозга. Идея заключается в том, чтобы нагреть для борьбы с инфекцией пораженное место, а прочие части организма держать в холоде и снабжать достаточным для него количеством воды. Одним словом, одновременно решать три плохо совместимые задачи, дьявол их побери.

Ни душевное состояние Джейми, ни страдания его тела в тот момент не стоило особенно учитывать. Велась самая жестокая борьба за сохранение его жизни, противодействие лихорадке и сепсису. Сохранение жизнь – все прочее стало не важно.

К концу второго дня у Джейми начался бред. Чтобы он не упал с кровати, мы привязали его широкими полосами мягкой ткани. Я решилась на крайнее средство, чтобы сбить жар: потребовала принести большую корзину снега, которым мы обложили больного. Его стало трясти, он обессилел, но на время лихорадка спала.

К несчастью, такую процедуру приходилось повторять каждый час. К закату келья, в которой лежал Джейми, была больше похожа на болото: пол был залит талой водой, повсюду валялись скомканные мокрые простыни, а над жаровней, стоявшей в углу, поднимался плотный белый пар. Мы с братом Полидором, мокрые от пота и замерзшие от постоянного контакта со снегом и холодной водой, изнывали от усталости, несмотря на непрерывную существенную помощь Ансельма и других монахов. Жаропонижающие средства вроде цветков рудбекии, золотой печати, кошачьей мяты и иссопа не помогали. Настой ивовой коры у Джейми не получалось заставить проглотить в нужном количестве.

В один из все более редких моментов просветления Джейми попросил, чтобы я дала ему умереть спокойно. Я лишь повторила то, что прошлой ночью само вырвалось из моих уст: «Ни черта!» – и продолжила делать свое дело.

Только закатилось солнце, в коридоре послышался шум шагов. Дверь отворилась, и вошли дядя Джейми, настоятель аббатства, отец Ансельм и еще трое монахов, один из которых держал небольшой кедровый ларец. Настоятель подошел ко мне, благословил и взял мою руку в свои.

— Мы пришли, чтобы совершить соборование, – сказал он тихо и очень ласково. – Не бойтесь, прошу вас.

Он пошел к постели, а я непонимающе взглянула на брата Ансельма.