Книга Бывший. Твоя незабудка, страница 25 – Стася Ангелова

Он разворачивается и выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Три слова бьют наотмашь. *Увидела картинку. Поверила.*

Осознание обрушивается сверху, придавливая к полу. Я только что сделала ровно то, за что пять лет не могла простить его. Отказалась верить человеку, доверившись искаженному фрагменту реальности.

Стёпка поднимает на меня серьезный взгляд.

— Мам. А дядя Мирон еще приедет?

Я сглатываю колючий ком в горле, до боли впиваясь ногтями в ладони.

— Не знаю, малыш.

Стёпка горестно вздыхает, укладывая подбородок на острые коленки.

— Жалко. С ним было не страшно спать.

Мне катастрофически не хватает воздуха. Я отворачиваюсь к крошечной раковине в углу и включаю ледяную воду на полную мощность. Лишь бы сын не услышал, как судорожно я всхлипываю, глядя на свои дрожащие мокрые пальцы.

Ася.

Половина третьего ночи. Стрелка спидометра мелко дрожит у отметки сто шестьдесят. Мирон не смотрит на нее — только вперед, в размытый свет фар, туда, где чернильная лента трассы проглатывает разметку.

Мы обгоняем скорую на прямом участке перед развязкой, мигалка на секунду отражается в лобовом стекле красными бликами и исчезает позади.

На заднем сиденье тихо сопит Стёпа. Я вынесла его из подсобки прямо в пижаме, завернув в плед, потому что оставить его было не с кем. Мирон примчался к магазину через семь минут после моего звонка. Без вопросов. Без упреков за мою дневную истерику.

— Быстрее нельзя? — голос у меня чужой, скрипучий.

— Быстрее — это кювет, — коротко отвечает Мирон. Его профиль кажется высеченным из камня, желваки напряжены.

Пальцы на руле побелели. Днем я обвиняла его в лицемерии. А сейчас он везет меня к сестре так, будто счет идет на секунды в жизни его собственной семьи.

Желудок скручивает ледяным спазмом. Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь заставить себя дышать.

Больше мы не произносим ни слова до самого шлагбаума перинатального центра.

* * *

Зона ожидания перед операционной залита холодным люминесцентным светом. Дальше нас не пускают — за широкими матовыми дверями начинается чистая зона.

Мы сидим на длинной пластиковой скамейке. Между нами — три метра дистанции. Я комкаю в пальцах край куртки. Мирон сцепил ладони в замок, упершись локтями в колени, и смотрит в пол.

Каждая минута растягивается в пытку. Пульс стучит в висках так сильно, что закладывает уши. Я жду крика, хоть какого-то звука, но за тяжелыми створками царит глухая, стерильная тишина.

Спустя полтора часа электронный замок щелкает. Створки разъезжаются. Врач в мятом хирургическом костюме стягивает шапочку, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

У меня подкашиваются колени. Я вскакиваю, забыв про дистанцию. Мирон поднимается следом, его тяжелая ладонь ложится мне на плечо — жестко, удерживая на ногах.

— Родила, — выдыхает врач. — Девочка. Маленькая, тысяча триста.

Воздух застревает в горле. Темнеет в глазах.

— Она жива? — шепчу я одними губами.

— Жива. Дышит на аппарате. Сразу забрали в реанимацию новорожденных, кювез подключили. Для такого срока шансы хорошие, легкие мы успели подготовить.

— А сестра? — голос Мирона звучит ровно, с той самой ледяной уверенностью, которая заставляет людей подчиняться.

— Стабильна. Большая кровопотеря, сейчас на препаратах. Будет спать.

Врач переводит взгляд на меня.