Книга Жена Фараона, которую должны казнить, страница 84 – Маргарита Фуаро

Я поймала его в последний миг, но печать треснула.

Одна песчинка упала.

Не в озеро.

На мокрую каменную ступень.

И вода отступила.

Я не сразу поняла.

Там, где песчинка коснулась камня, мокрый след высох мгновенно. Потом сухой круг расширился. Маленький. С ладонь. Внутри него песчинки начали проступать из ниоткуда — одна, другая, третья. Светлые, золотистые, чужие этому влажному месту.

Птахор побледнел.

— Закройте сосуд!

Слишком поздно.

Сухой круг на ступени дрогнул.

На нём проявился след.

Маленькая детская ладонь.

Пять пальцев.

Я перестала дышать.

Меру за моей спиной прошептала:

— Ребёнок…

Вода у края ступени поднялась тонкой волной. Не залила песок. Обогнула его, будто боялась.

И из озера донёсся голос.

Детский.

Еле слышный.

— Не отдавай меня воде.

Служители отпрянули.

Мужчина с ожогом выругался и снова бросился к сосуду.

Но в этот момент с верхних ступеней раздался голос Кахема:

— Отойти от неё.

Никто не отодвинулся.

Тогда звякнул меч.

Кахем стоял у белых завес. Мокрый от пота, с перевязанным виском, с лицом человека, который уже решил, кого будет резать первым.

Рядом с ним был Раэм.

И за эти дни я впервые увидела на лице фараона не холод.

Ярость.

Тихую.

Страшную.

Он смотрел не на меня.

На руки служителей, удерживающих меня в воде.

— Кто приказал тронуть её? — спросил он.

Птахор склонил голову.

— Владыка, мы остановили осквернение. Она несла пустынную скверну к священной воде.

Раэм спустился на одну ступень.

Потом ещё на одну.

— Я спрашивал не молитву.

Служители отпустили меня.

Сразу.

Я чуть не упала в воду, но удержала сосуд обеими руками. Кахем уже был рядом. Он подхватил Меру, поставил её за своей спиной и только потом посмотрел на мужчину с ожогом.

Меру схватила его за локоть.

— Это он, — сказала она. Голос дрожал, но она говорила громко. — Он был там. Внизу. Он держал чашу. И в ту ночь тоже.

Мужчина резко отступил.

Кахем поймал его за запястье.

Ткань с лица сползла.

Я не знала этого человека.

Но Птахор знал.

Это было видно по тому, как он на мгновение закрыл глаза.

Раэм тоже заметил.

— Имя, — сказал он.

Мужчина молчал.

Кахем вывернул ему руку.

Ожог в форме глаза оказался прямо на солнце.

— Имя, — повторил Раэм.

Птахор тихо произнёс:

— Не здесь.

Раэм повернулся к нему.

— Именно здесь.

Я всё ещё стояла по колено в священном озере, мокрая, с разбитой губой, прижимая к груди треснувший сосуд с песком.

На ступени передо мной сухой круг медленно темнел по краям, но детская ладонь оставалась.

Маленькая.

Настоящая.

И вдруг я поняла: это не след Менхота.

Слишком маленький.

Слишком новый.

Моё тело узнало раньше меня.

Чёрный платок.

Детская ткань.

Слова письма: «Я виновата в другом.»

Сердце ударило так, что стало больно.

Песок снова зашуршал.

И детский голос из воды прошептал:

— Мама.

Я посмотрела на Раэма.

Он услышал.

Все услышали.

Птахор побледнел до губ.

А внутри меня, глубже страха, глубже чужой памяти, поднялась Неферет-Айя — не голосом, а болью.

Её ребёнок.

Не Иари.

Не Сену.

Третий, спрятанный, стёртый из дворца ещё до того, как его успели назвать.

И теперь вода тоже знала о нём.

— Мама.

Это слово осталось над водой.

Не громкое. Не страшное. Почти детский выдох, который мог бы потеряться среди плеска, шагов и скрипа мокрой ткани.