Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 36 – Маргарита Фуаро

Ратибор не улыбнулся.

— Земля укрощает тех, кто долго стоит против ветра.

— А женщина? — легко спросил Святозар. — Женщину тоже?

— Женщину сначала надо спросить, чего она хочет.

В гриднице стало тише.

Я посмотрела на Ратибора.

Не ожидала.

Святозар тоже не ожидал. На миг улыбка у него стала тоньше.

— В Черноречье женщины хотят того, что нужно роду.

— Удобно для рода, — сказала я.

Малуша за моей спиной едва слышно втянула воздух.

Святозар повернулся ко мне полностью. Он не перестал улыбаться. Но глаза изменились. Потепление ушло, остался расчёт.

— Ты стала острой, сестрица.

Сестрица.

Значит, всё-таки родственник. Или называет так для права.

— После горячки, говорят, меняются.

— Не настолько.

Фраза прозвучала тихо, но долетела до меня, как удар.

Он знает.

Или подозревает.

Ратибор поднял чашу, но не пил. Просто держал её в руке. Его взгляд переходил от Святозара ко мне. Он наблюдал не как ревнивый муж. Как князь, который видит старую трещину в чужом договоре и ждёт, когда она пойдёт дальше.

— Подойди, Милена, — сказал Святозар.

Родственник зовёт. При всех. Отказать — оскорбить Черноречье. Подойти — дать ему власть.

Я пошла.

Остановилась на расстоянии вытянутой руки. Не ближе.

Он заметил. Конечно.

— Боишься меня?

— Сегодня я выбираю, кого бояться.

— И кого выбрала?

— Пока думаю.

За столом кто-то кашлянул, скрывая смешок. Любомир, сидевший среди дружинников, опустил глаза в чашу. Плечи у него подозрительно дрогнули.

Святозар протянул руку, будто хотел коснуться моего запястья.

Тело Милены дёрнулось раньше меня.

Я отступила на полшага.

Всего на полшага.

Но в гриднице это увидели.

Святозар медленно опустил руку.

Улыбка не исчезла.

— Всё ещё сердишься?

Я молчала.

— Дорога была трудной, — продолжил он мягко. — Свадьба скорой. Дом чужой. Муж суровый. Но ты ведь знаешь, зачем ты здесь.

Вот оно.

— Напомните, — сказала я.

Он чуть прищурился.

— Напомнить?

— После горячки многое стало туманным.

— Не всё, надеюсь.

Я выдержала его взгляд.

— Не всё.

Он понял это по-своему.

— Хорошо.

Святозар взял со стола маленький кубок и протянул мне.

— За здоровье. За родную кровь в чужом доме.

Я не взяла.

В зале будто кто-то невидимый положил ладонь всем на горло.

После Ясны. После Добравы. После горького корня. После всего, что я уже знала о чашах в этом доме, брать напиток из рук человека, которого боялась Милена, было глупо. Почти самоубийственно.

— Я плохо переношу настои и мёд после болезни, — сказала я.

— Это вино.

— Тем более.

Святозар усмехнулся.

— В Стужине тебя уже научили отказываться от руки рода?

— Меня научили, что чаша сама к рукам не ходит. Её кто-то несёт.

Дуня сказала это на кухне. Теперь её слова пригодились.

Святозар перестал улыбаться на один короткий миг.

Ратибор поставил свою чашу на стол.

— Милена после горячки пьёт только то, что велю я.

Все повернулись к нему.

Я тоже.

Фраза была защитой и клеткой одновременно. Он прикрыл меня, но сделал это как хозяин, который запрещает трогать свою вещь.

Святозар поклонился князю.

— Разумеется. Мы рады, что вы так заботитесь о нашей крови.

— Теперь это кровь моего дома.

— Кровь не забывает истока.

— Зато хорошо помнит, где пролилась.

Мужчины вокруг стола замолчали окончательно.

Я стояла между ними и вдруг поняла: речь давно не обо мне. Вернее, обо мне тоже, но как о мосте, по которому два рода могут перейти к миру — или к войне.