Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 132 – Маргарита Фуаро

— Чтобы записка стала признанием.

Я сжала бересту.

Ещё одна женщина.

Ещё одна удобная смерть.

Но теперь на снегу рядом с её рукой лежала не красная нить.

Маленькая серебряная застёжка с оборванным краем.

От пропавшего плаща.

Я подняла её.

И поняла: человек в серебряной кайме всё ещё жив.

А Предславу убили потому, что она успела написать одно имя.

Радомир.

Предславу внесли в малую клеть без песен.

Женщин княжьего дома обычно оплакивали тихо, но всё же оплакивали: водой у порога, чистым платом на лице, свечой, поставленной так, чтобы душа не заблудилась. Предславе не дали даже этого. Пока.

Она лежала на доске, в тёмном платье, с синеватой полосой на шее и землёй под ногтями.

Не самоубийца.

Ещё одна женщина, которую попытались превратить в удобное объяснение.

Я стояла рядом и смотрела на её руки.

Тонкие пальцы. Сломанный ноготь. Подушечки в мелких ссадинах. Она цеплялась. Боролась. Писала перед смертью. И всё же кто-то успел сделать из её последнего слова ловушку.

— Радомир, — сказал Добрыня.

Он стоял у двери, огромный, мрачный, с лицом человека, который сейчас хотел не допрашивать, а ломать.

— Она написала его имя, — ответила я. — Но это ещё не значит, что он сам держал ремень.

— Хочешь оправдать?

— Хочу не ошибиться.

Он посмотрел на меня тяжело.

— Иногда ты слишком умная, княгиня.

— А иногда люди умирают именно потому, что кто-то слишком быстро решил, будто всё понял.

Добрыня ничего не ответил.

За нашими спинами Яромира говорила с Всеславой. Тихо. Резко. Так говорят женщины, которые делят между собой не вину, а ответственность за то, что делать дальше.

— Плащ найти, — сказала Яромира. — Всех женщин с серебряной каймой — в дальнюю горницу. Не как обвиняемых. Как свидетелей.

— Они испугаются, — ответила Всеслава.

— Пусть. Страх иногда возвращает память.

— А если среди них та, что открывала двери?

Яромира не сразу ответила.

— Тогда я посмотрю ей в лицо.

В её голосе было что-то такое, что даже Добрыня на миг отвернулся.

Я снова посмотрела на Предславу.

— Её нельзя хоронить до совета.

— Ещё одну? — спросила Всеслава.

— Да. Ещё одну.

Слово прозвучало хуже, чем я хотела.

Ещё одну женщину надо было удержать среди живых, потому что её тело всё ещё говорило.

Когда мы вышли из клети, двор уже гудел.

Слухи обгоняли шаги.

Предслава повесилась.

Предславу убили.

Пятая жена довела вдову до смерти.

Радомира назвали при яде.

Ратибор умирает.

Ясну прячут.

Бояре собираются.

Слух действительно был стрелой, которой не нужен лучник.

Он летел сам.

У гридницы уже стояли люди пяти сторон.

Волчьи дружинники — у правой стены, мрачные, злые, ещё верные, но уже испуганные тем, что князь слаб. Черноречские люди Святозара — слева, в тёмных плащах, с глазами тех, кто пришёл не защищать меня, а считать выгоду. Старые стужские бояре — ближе к столу. Люди Миронега — спокойно, почти незаметно. У дверей малой церкви стояли южные книжные люди, растерянные без Климента.

Пять родов ещё не были названы вслух.

Но уже сошлись.

И каждый принёс свой нож.

Радомир стоял у высокого стола.

Не на княжьем месте. Как Миронег до него. Все они были слишком осторожны, чтобы сесть туда раньше времени. Но стоял так, что люди невольно поворачивались к нему за объяснением.