Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 106 – Маргарита Фуаро

Я коснулась его тканью.

Кровь.

Немного.

— Кто-то ударился головой или рукой. Не смертельно.

— Климент?

— Или Остромир.

Имя писца прозвучало в пустой церкви странно. Словно он сейчас должен был появиться из тени, нервно пряча испачканные чернилами пальцы.

Но его не было.

Я посмотрела на пол внимательнее. Возле стены отпечатки обрывались. Не исчезали — уходили к старой завесе за образами.

— Там что?

Добрыня отодвинул завесу мечом.

За ней оказалась низкая дверца.

— Кладовая?

— Или ход для тех, кто не любит главные двери, — сказал Любомир.

Добрыня толкнул дверцу.

Она не открылась.

— Заперто изнутри.

Мы переглянулись.

— Остромир? — позвала я.

Тишина.

— Отец Климент?

Ничего.

Добрыня уже занёс плечо, чтобы выбить дверь, но я подняла руку.

— Подождите.

Я наклонилась к щели.

Изнутри пахнуло сыростью, воском и страхом.

Страх тоже имеет запах. Особенно если человек сидит в тесноте и боится дышать.

— Остромир, — сказала я тише. — Если ты там, это Милена. Живая. Пока.

За дверью что-то тихо скрипнуло.

Любомир поднял брови.

— Очень обнадёживающе зовёте людей.

— Зато честно.

Изнутри послышался еле заметный шёпот:

— Они ушли?

Я закрыла глаза на миг.

Жив.

— Ушли. Открывай.

— Нет.

Добрыня тяжело выдохнул.

— Писец, откроешь сам — будешь напуган. Не откроешь — я открою, и будешь ещё и плоский.

За дверью помолчали.

Потом заскрежетал засов.

Дверца приоткрылась.

Остромир вывалился почти нам под ноги.

Он был белый как мел. Волосы растрёпаны, на щеке — ссадина, пальцы в чернилах и крови. Левая рука прижата к груди. Дышал часто, мелко, как загнанный заяц.

— Не бейте, — сказал он сразу.

Добрыня нахмурился.

— Пока не за что.

— Уже хорошо, — пробормотал Любомир.

Я присела перед Остромиром.

— Где Климент?

Писец сглотнул.

— Увели.

— Кто?

Он замотал головой.

— Не знаю.

Добрыня шагнул ближе.

Остромир зажмурился.

— Правда не знаю! Лица были закрыты. Двое. Нет, трое. Один говорил. Второй держал отца Климента. Третий искал книги.

— Как говорил первый? — спросила я.

— Тихо.

— Молодой? Старый?

— Старый. Или усталый. Не знаю.

— Рука?

Остромир открыл глаза.

— Что?

— Левая рука. Ты видел?

Он замер.

Вот так люди выдают правду раньше слов.

— Он держал её под плащом, — прошептал писец. — Но когда взял книгу… пальцы были… сухие. Тонкие.

Добрыня выругался.

Миронег.

Снова не доказательство.

Снова след.

Снова достаточно, чтобы понять, и недостаточно, чтобы казнить.

— Что они забрали? — спросила я.

Остромир сел, привалившись к стене.

— Записи смертей. Книгу венчаний. Книгу рождений. Старую тетрадь обета.

— Обета?

Он испуганно посмотрел на меня.

— Я не должен…

Добрыня наклонился.

— Сейчас ты должен жить. Говори.

Писец облизнул пересохшие губы.

— Отец Климент хранил копию старого текста. Не полную. Обрывок. Его когда-то принесли из княжьей кладовой, чтобы сверить с южной записью брака Огнеславы. Там была строка о пятой жене.

У меня внутри всё напряглось.

Пятая строка.

Старый обет.

Огнеслава знала имя.

— Что за строка?

Остромир закрыл лицо рукой.

— Я не помню точно.

— Постарайся.

— Там было… «пятая не…» Нет. Не так. «Пятая кровь…» Или «пятая кровь назовёт…» Я видел мельком. Отец Климент не давал мне читать.

Я почувствовала, как сердце ударило сильнее.

Пятая кровь назовёт.

Не отдаст.

Назовёт.

— Кто ещё знал про эту тетрадь?