Книга Замужем за Горынычем, страница 49 – Мариэль Сальвия

— Я гожусь разве что на легкомысленный флирт с очередной клиенткой или соседкой по дому.

— Никто так никогда не говорил, — мягче возразил Ныч, впрочем, растерявшись от неожиданной прямоты обычно куда менее откровенного Змея.

— А и не нужно говорить, — горько отозвался страдалец. — Достаточно посмотреть. Анастасия вышла замуж не за меня, вышла за него. Забава выбрала не меня, а ворона. Все вокруг выбирают кого угодно, а не самую яркую, весёлую и прекрасную часть этого треклятого организма.

Горан замолчал, он явно не ожидал подобной глубины за привычным легкомыслием Змея.

— Ты серьёзно думаешь, что тебя выбирают меньше? — тихо поинтересовался Ныч, жуя новый бутерброд, теперь уже с рыбой.

— Я знаю это, — отрезал Змей. — Три головы, одно тело, но выбирают почему-то всегда либо Горана за рассудительность, либо тебя за душевность. А меня терпят. Я как неизбежное зло к остальным двоим.

— Это неправда, — Ныч подал голос настойчивее обычного. — Анастасия смеётся над твоими шутками чаще, чем над моими. Горан вообще не умеет шутить. Она специально спрашивает твоего мнения, когда ей нужно выбрать платье или одеться на важную встречу. Когда ей хочется легкости она тоже рада проводить с тобой время. Просто ты сам никогда не даёшь себе шанса быть кем-то иным, кроме несерьезного ловеласа, потому что боишься, что без этой маски тебя действительно окажется не за что любить.

Змей замер, задетый этим наблюдением Ныча куда сильнее, чем готов был показать, а зелёные искры в глазах на мгновение потускнели, превратившись в болотно-серые.

— Может, и боюсь, — признался он наконец, — Легче быть забавным неизбежным злом, чем оказаться никем, если однажды забавы не хватит.

Горан подошёл ближе, насколько вообще можно приблизиться к самому себе, и в словах его послышалось то редкое тепло, что обычно предназначалось одной лишь Анастасии.

— Ты не приложение и не зло, — твёрдо сказал он. — Ты наша часть, которую я слишком долго недооценивал, потому что сам привык считать, что только рассудительность и порядочность, то единственное хорошее, что имеет цену. То, за что она нас…меня любит. Прости меня…Простите оба.

Змей долго молчал, обдумывая услышанное, а затем произнёс с лёгкой, но уже настоящей, не наигранной улыбкой:

— Растрогал, честное слово.

Ныч закатил глаза и театрально фыркнул, мол никаких прощений, тому кто не ценит все свои части в равных долях, а Горан позволил себе слабую, но всё же улыбку, первую за это напряжённое утро.

— Знаешь, — добавил Горан, — начнём с малого. В следующий раз, когда ты почувствуешь, что тебя недооценивают, скажи об этом прямо.

— Договорились, — кивнул Змей с явным облегчением, будто с плеч свалилась тяжесть, копившаяся значительно дольше одного-единственного утра.

— И раз уж мы затронули тему честности, — Ныч подхватил примирительный тон беседы с лёгкостью, которая давалась ему лучше, чем остальным, — может, если кто-то из нас троих чувствует себя не на своём месте, то говорим сразу. Не копим обиду неделями, пока она не взорвётся вот так посреди кухни. А то и люди могут пострадать. И Настенька.

— Согласен, — кивнул Горан. И в одном слове прозвучало что-то очень близко похожее на облегчение. Редкое свойство для существа, привыкшего держать эмоции при себе ради общего спокойствия всей семьи.