Книга Выдать замуж ведьму-фею, страница 4 – Надежда Соколова

Я достала брошь из кармана — она всегда была со мной, даже когда я спала. Я привыкла чувствовать её лёгкое давление сквозь ткань, её вес, который ночами, когда я ворочалась с боку на бок, упирался мне в ребро и напоминал о себе, словно маленький камешек, застрявший в подкладке судьбы. Пальцы нащупали знакомый узор — сплетение ветвей и крошечных листьев, которые казались почти живыми на ощупь, если провести по ним достаточно медленно. Я вынула её и поднесла к глазам, разглядывая при тусклом свете настольной лампы. Серебро чуть мерцало — тусклым, каким-то сонным светом, будто оно дышало, но не просыпалось. Я провела пальцем по гладкой поверхности, по её прохладной, отполированной годами коже, ища ту самую искру, которая однажды обожгла меня в Дартисе, когда Ричард впервые надел эту брошь на меня. Но ничего. Ни тепла, ни искры, ни той вибрации, что пробегала по рукам, когда магия касалась металла. Просто вещь. Красивая, старая, немая. И всё же я продолжала носить её, прятать под рубашкой или в кармане, словно она была ключом, который я когда-нибудь поверну — в нужный день, в нужный час, когда все звёзды сойдутся и тишина станет правильной.

— Дартис, — шепнула я, и мой голос прозвучал хрипло, осевшим шёпотом в пустой лавке. Я смотрела на своё отражение в хрустальном шаре, стоящем в углу на резной подставке. Шар был тёмен, почти чёрен, но в его глубине, в самой сердцевине, я видела расплывчатые очертания своего лица — бледного, с тенями под глазами, с растрёпанными волосами, которые я уже давно перестала заправлять за уши. Я глядела на себя чужую, потерянную и сказала вслух, твёрже, чем чувствовала: — Я не забыла. И я вернусь. Я не знаю как, но я найду дорогу.

Слова повисли в воздухе, смешиваясь с запахом сухих трав и старого дерева. И в тот миг мне показалось, что шар дрогнул — какая-то рябь прошла по его глубине, но я моргнула, и всё стихло. Я заставила себя улыбнуться собственному отражению, но улыбка вышла кривой и горькой, как недозревшая рябина.

В те вечера, когда лавка закрывалась и я поворачивала ключ в замке два раза — на всякий случай, по бабушкиной привычке, — я не спешила домой. Я садилась в старое, продавленное кресло у печки, которое пахло мятой и ещё чем-то неуловимо сладким, наливала себе чай из заварочного чайника, который стоял на подоконнике, и смотрела, как пар поднимается спиралями к потолку, путаясь в пучках иссушенных трав. Чашка грела ладони, но тепло не проникало глубже кожи. Я открывала тетрадь — потёртую, с засаленными уголками и выцветшими чернилами на первой странице, — и начинала записывать всё, что помнила о Дартисе. Я водила ручкой по бумаге, выводя имена, заклинания, приметы, даже погоду в определённые дни — например, как однажды в середине лета прошёл тёплый золотистый дождь, и капли падали на листья, оставляя за собой тонкие, словно иглы, светящиеся следы. Я записывала, какой у Августы был смех — низкий, грудной, с хрипотцой, будто она смеялась не только ртом, но и всей грудью, — и как Барсик взбирался по моей ноге, выпуская коготки даже через плотную ткань платья. Тетрадь разрасталась, пахла потом и чернилами, и иногда, перелистывая её, я замечала капли воды — то ли от пролитого чая, то ли от слёз, которые я не замечала, пока писала. Может быть, это было безумие. Но это было моё безумие, единственное, что соединяло меня с тем миром, как нитка, натянутая между двумя иголками.