Книга Елизавета, у нас отмена!, страница 49 – Алексей Фирсов

Маша не дала ему договорить.

Она взяла из рук Остермана запечатанный пакет. Покрутила его в пальцах. Оценила сургучную печать, красивый почерк штабного писца. В Люберцах точно такие же «анонимки» писала директриса Галя на честных сотрудников, чтобы свалить на них свою недостачу.

Маша не стала срывать печать. Она даже не взглянула на текст.

Вместо этого она молча поднялась с кресла, подошла к пылающему камину, размахнулась и бросила донос прямо в самый центр ревущего пламени.

Сухая бумага вспыхнула мгновенно. Сургуч зашипел, плавясь и растекаясь по горячим поленьям. Через три секунды от «неопровержимых доказательств измены» остался лишь черный, невесомый пепел, который тут же утянуло в дымоход.

Остерман подался вперед, его опухшие глазки полезли на лоб от неслыханного нарушения всех правил канцелярского сыска: — Ваше Высочество… Что вы наделали?! Там же имена… следствие надлежало учинить… дыбу применить…

— А вам, Андрей Иванович, я советую почистить свой отдел контроля качества, — Маша повернулась к вице-канцлеру, и в её голосе зазвенела такая лютая, стальная угроза, что старик прирос к полу. — Бракованные отчеты и фальшивые накладные я больше не принимаю. Ещё раз принесете мне такую липовую анонимку на моего начальника безопасности — пойдете на пенсию. В Березов. В один конец. Свободны!

Остерман сглотнул, согнулся в три погибели и, пятясь, буквально испарился из комнаты, поняв, что его любимые методы административного террора на эту сумасшедшую кассиршу больше не действуют.

Маша осталась наедине с Минихом.

Огромный, шумный фельдмаршал, герой турецких кампаний, штурмовавших крепости под градом ядер, стоял перед молодой женщиной и дрожал. В этом жестоком мире дворцовых переворотов, где брат предавал брата, а подпись под указом стоила дешевле чернил, с ним впервые в жизни поступили по-человечески. Без проверок, без допросов, без подозрений.

— Я верю делам, а не бумажкам, — спокойно и просто сказала Маша, подходя к старому воину и глядя ему прямо в глаза. — Вы, Бурхард Христофорович, в ту ночь мою семью и мой бизнес от рейдера Бирона спасли. Солдаты вас любят, границу вы держите крепко. Для меня это главный KPI.

Она протянула свою руку и крепко, по-мужски, сжала локоть фельдмаршала: — Но и вы помните, старик: мы с вами в одной лодке. Если мы сейчас начнем друг друга подозревать и топить по наводке всяких бухгалтеров и французских коммивояжеров, наш магазин пойдет ко дну вместе с директором, охраной и товаром. Мы должны держаться вместе, спина к спине.

Миних опустился на одно колено — тяжело, со звоном шпор, без всякого придворного политеса. Он бережно, как величайшую святыню, взял бледную руку Маши в свои шершавые солдатские ладони и прижался к ней губами.

Когда он поднял голову, по его морщинистой, шрамованной щеке текла настоящая скупая солдатская слеза.

— Матушка-государыня… — пророкотал он прерывающимся, хриплым голосом. — За такую милость… за такое великое доверие солдату… Да разверзнись подо мной земля, ежели я когда-либо помыслю против тебя и государя императора! Я весь свой корпус, всю кровь свою до последней капли на твоих супостатов положу! Отныне Бурхард Миних — твой верный пес до самого гроба! Укажи токмо на кого наброситься — глотку перегрызу!