Книга Пламя Парижа, страница 4 – Алексей Фирсов

Глава 2. Хлебный бунт и спичка для порохового погреба

К концу февраля ледяная хватка зимы начала понемногу ослабевать, но на смену физическому холоду в Париж пришел холод иного рода — липкий, сводящий желудки и помрачающий рассудок холод настоящего, неприкрытого голода.

Французская казна была пуста, прошлогодний урожай погиб от градобития и морозов, а цены на пшеницу взлетели до небес. Если в наших особняках Сен-Жерменского предместья всё еще подавали белые булки к утреннему шоколаду, то в рабочих кварталах Сент-Антуан и Сен-Марсель за черствую корку хлеба уже начали убивать.

Мой внутренний компас историка, отсчитывающий дни до начала катастрофы, вращался как сумасшедший. Атмосфера в городе сгустилась настолько, что, казалось, по ней можно было ударить молотком и высечь искры.

В тот день мы с Василием Петровичем возвращались от нашего швейцарского банкира. Граф методично и безжалостно, как хирург, отсекающий пораженные гангреной ткани, выводил наши капиталы из французских предприятий, перенаправляя их в туманный и стабильный Лондон.

Наша карета, украшенная воронцовскими гербами, медленно катилась по узкой, зажатой между высокими серыми домами улице Сент-Оноре. Внезапно кучер резко натянул вожжи. Кони тревожно заржали, застучав копытами по мостовой. Экипаж дернулся и остановился.

— В чем дело, Архип? — Василий Петрович, не отрываясь от просмотра векселей, чуть приоткрыл застекленное оконце.

— Бунтуют-с, Ваше Сиятельство, — сурово доложил наш смоленский камердинер, сидевший на козлах рядом с кучером. — Дорогу перегородили. Булочную громят. Прикажете пробиваться или в объезд повернем?

Я прильнула к стеклу. То, что я увидела, заставило кровь застыть в жилах. Это была не картинка из школьного учебника истории. Это была живая, пульсирующая, грязная и страшная реальность.

У дверей пекарни, над которой болталась покосившаяся железная вывеска в форме кренделя, а надпись золотом гласила: A la Gerbe d'Or колыхалась разъяренная толпа. Люди в рваных куртках, женщины в засаленных чепцах с изможденными, серыми лицами и худые, как скелеты, подростки осаждали дубовые двери. Раздался звон разбитого стекла — кто-то швырнул булыжник в витрину. Из глубины лавки донеслись отчаянные крики пекаря, а в следующее мгновение толпа хлынула внутрь.

Через секунду из дверей посыпались люди. Они несли не золото и не шелка — они дрались за недопеченные батоны и мешки с серой мукой. Женщина прямо на мостовой вцепилась мертвой хваткой в край мешка, который тащил дюжий мастеровой. Мука белым облаком взвилась в воздух, оседая на их грязных лицах, делая их похожими на чудовищных призраков.

— Боже мой... — прошептала я, инстинктивно подаваясь назад. Мой двадцать первый век с его гуманизмом и сытостью восстал против этой первобытной дикости. Я потянулась к ручке дверцы. — Василий Петрович! Мы должны им помочь, они же убивают друг друга!

Стальная рука мужа мгновенно легла на мое запястье, намертво блокируя мое движение.

— Сидите смирно, Анна! — его голос прозвучал как удар хлыста, резко и жестко. — Архип, не сметь двигаться с места! Ждать, пока толпа схлынет!

Я возмущенно обернулась к нему, но, увидев глаза графа, осеклась. В них не было ни жестокости, ни высокомерия — только холодный, кристально ясный расчет и инстинкт защитника.