Книга Пламя Парижа, страница 112 – Алексей Фирсов

глава 64.

Глава 3: Тетушка Мадлен и «младшая сестра»

Именно у тяжелого винного фургона, под низким, нависшим небом цвета старого, окислившегося свинца, я близко сошлась с самым колоритным персонажем нашего обоза. Ветер гнал по раскисшим, изуродованным артиллерией полям сухие, мертвые листья, закручивая их в зловещие воронки. Воздух был пропитан мелкой, колючей изморосью, запахом гниющей стерни и резким духом дубовых бочек с дешевым солдатским вином. И в центре этого мрачного пейзажа, словно неотъемлемая часть самой войны, всегда возвышалась старая маркитантка Мадлен.

Это была невероятно жилистая, просоленная холодными ветрами, залитая дождями и прокопченная пороховым дымом тетка лет пятидесяти. Ее лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало старую, затертую военную карту, на которой время оставило свои безжалостные отметины. Она неизменно носила старый, потертый на локтях мужской сержантский мундир, наброшенный прямо поверх заляпанного грязью грубого женского платья. Из-под выцветшего чепца выбивались жесткие седые пряди. Мадлен почти никогда не выпускала из зубов короткую, почерневшую от времени трубку, источавшую едкий дым дешевого табака, а в ее мозолистой, похожей на узловатый дубовый корень руке всегда каким-то чудом оказывалась жестяная кружка с терпким вином.

Тетка Мадлен колесила с войсками уже тридцать лет. Она помнила еще славные кампании прошлого короля в Германии и Фландрии, она видела в этой долгой, суровой жизни столько оторванных конечностей, крови, непролазной грязи и мимолетных триумфов, что ее уже ничем, абсолютно ничем нельзя было удивить или напугать.

«Глядя на нее в свете тлеющих костров, — размышляла я, отмеряя винные порции в подставленные солдатские кружки, — я понимаю, что передо мной истинное лицо Франции. Не напудренные, изнеженные маркизы в версальских кулуарах и не кровожадные, брызжущие слюной трибуны вроде Робеспьера или Марата. Настоящая Франция — это вот эта несгибаемая, грубая, выносливая женщина, способная спать на голой земле и смеяться в лицо смерти».

Мадлен рассказывала мне, как одно время попыталась осесть и зажить «как нормальные люди». Она накопила немного монет и открыла свою собственную небольшую лавку бакалеи на знаменитом рынке Ле-Аль в Париже. Ей казалось, что впереди спокойная старость среди запахов сыра и копченых колбас. Но грянула революция. Безумная инфляция, сумасшедшие цены, нехватка хлеба и стремительно обесценивающиеся бумажные ассигнаты, которые новая власть печатала тоннами, пустили ее по миру быстрее, чем любой вражеский набег.

«Революция пожирает не только аристократов в бархатных камзолах, — с горькой усмешкой думала я, слушая ее хриплый голос. — Она безжалостно растоптала и тех самых простых людей, которых клялась защищать. Мы потеряли дворцы и титулы, а Мадлен потеряла свой честный кусок хлеба».

Разорившись в пух и прах, едва не растерзанная голодной толпой за то, что подняла цену на фасоль, старая маркитантка плюнула на иллюзорную гражданскую жизнь. Она достала из сундука, стряхнула пыль со своего старого сержантского мундира и снова пошла в армию — туда, где всё было ей до боли знакомо, честно и кристально понятно. Где друг был другом, а враг стоял в форме другого цвета.