Книга Графиня Воронцова, страница 95 – Алексей Фирсов

— Бриллианты слишком холодны для женщины вашего темперамента, Аннушка, — с улыбкой произнес муж, помогая мне застегнуть колье на шее. — А эти гранаты символизируют страсть и жизненную силу. В точности как вы.

Я порывисто обняла его, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы абсолютного, кристально чистого счастья.

— А теперь моя очередь, мой дорогой коллекционер, — лукаво прошептала я, высвобождаясь из его объятий и дотягиваясь до тумбочки.

Я тоже готовилась к этому дню. Зная страсть мужа к нумизматике и древностям, я через Жозефа тайно связалась с лучшими пражскими антикварами.

Я вложила в руки графа тяжелую деревянную шкатулку с гербом Богемии.

Василий Петрович открыл её, и его глаза, привыкшие оценивать государственные бюджеты и античные редкости, расширились от неподдельного восторга. В специальных бархатных углублениях лежала полная, безупречно сохранившаяся коллекция серебряных монет чешских королей. Знаменитые пражские гроши времен Вацлава II, монеты династии Люксембургов и редкости эпохи Ягеллонов.

— Анна... — граф бережно, почти благоговейно достал одну из потемневших серебряных монет, разглядывая чеканку. — Да это же подлинный грош четырнадцатого века в идеальном состоянии! Где вам удалось собрать такую роскошь? Это музейная редкость!

— Секреты разведки, мой дорогой, — я рассмеялась, глядя на его счастливое лицо. — Пусть это серебро напоминает вам о том, что самые ценные сокровища иногда находятся не в Италии или Париже, а прямо здесь, в этой золотой богемской осени.

Он отложил монету, притянул меня к себе и поцеловал так крепко и страстно, словно нам обоим было по двадцать лет. Опавшие пражские листья шуршали за окном, а на моей шее горели богемские гранаты — идеальный символ того огня, который нам удалось разжечь и сохранить в этом холодном, расчетливом восемнадцатом веке.

Рождественские дары и воронцовская семья

Рождество для меня всегда было совершенно особенным временем, но в этот 1779 год я решила привнести в него немного традиций из своего родного двадцать первого века. В восемнадцатом столетии отношения между господами и прислугой были строго регламентированы: на праздник дворовым людям полагалась чарка наливки, лишний кусок пирога, да, может быть, мелкая серебряная монета от щедрот барина.

Но мой внутренний демократ категорически отказывался следовать этим сухим, сословным правилам. Для меня Архип, Прасковья, Даша и остальные наши люди давно перестали быть просто безликой челядью, подающей пальто и накрывающей на стол.

Втайне от всех, за несколько недель до праздника, я развила бурную деятельность. Вооружившись кошельком (к счастью, Василий Петрович никогда не контролировал мои личные расходы), я совершила несколько партизанских вылазок по лучшим пражским лавкам.

Утром в день Рождества я велела собрать всю нашу дворню в просторной нижней зале. Слуги толпились у дверей, переминаясь с ноги на ногу. Они были одеты в свои лучшие ливреи и платья, но явно не понимали, зачем их созвали в таком парадном виде.

Когда мы с графом спустились по лестнице, я дала знак, и лакеи внесли в залу две огромные корзины, перевязанные яркими лентами.

Сюрприз удался на славу. Я лично подходила к каждому и вручала подарок.

Прасковья, получившая роскошную, невероятно мягкую пуховую шаль, о которой она могла только мечтать, расплакалась в голос и, позабыв политес, бросилась целовать мне руки. Тихая Даша замерла от восторга, благоговейно прижимая к груди отрез дорогого розового шелка на настоящее праздничное платье. Даже наш суровый Архип Васильевич, которому я торжественно вручила превосходную пенковую трубку и объемный кисет с лучшим голландским табаком, крякнул, густо покраснел и отвесил мне такой глубокий поклон, что едва не коснулся лбом начищенного паркета.