Книга Графиня Воронцова, страница 108 – Алексей Фирсов

Я тихо рассмеялась. В этом был весь Воронцов: даже обсуждая глобальный передел мира и морские баталии, он никогда не забывал о состоянии собственного инвестиционного портфеля. Пусть Европа и Англия выясняют отношения с помощью пушек и деклараций. Мы пересидим эту бурю в тепле, безопасности и с превосходным финансовым расчетом.только теплой и безопасной, но еще и невероятно, потрясающе вкусной.

Если в моем родном двадцать первом веке археология представляла собой строгую науку, где ученые годами смахивали пылинки с черепков мягкими кисточками, то раскопки Помпеи и Геркуланума в конце восемнадцатого столетия напоминали гибрид золотой лихорадки и пиратской барахолки.

Официальные работы, конечно, велись под патронажем неаполитанского короля, но на деле вокруг раскопов процветала бойкая, теневая и совершенно неконтролируемая торговля древностями. Местные крестьяне, землекопы и предприимчивые контрабандисты сбывали античные раритеты богатым европейским путешественникам прямо из-под полы.

И мой муж, чья страсть к коллекционированию зародилась еще в молодости во время дипломатических миссий, оказался в самом эпицентре этого исторического безумия.

Василий Петрович наведывался к подножию Везувия с пугающей регулярностью. Возвращался он уставший, покрытый мелкой серой вулканической пылью, но с невероятно горящими, молодыми глазами. За его каретой, как правило, следовала тяжело груженная наемная повозка.

Наша светлая, утопающая в бугенвиллиях неаполитанская вилла начала стремительно менять свой облик. Сначала в углах парадной гостиной появились изящные терракотовые амфоры, из которых две тысячи лет назад римляне пили вино. Затем кабинет графа оккупировала целая армия позеленевших от времени бронзовых светильников, потемневших зеркал и массивных деревянных шкатулок, доверху набитых серебряными сестерциями и медными ассами.

Но апофеоз наступил в один из теплых апрельских дней, когда во внутренний двор нашей виллы с натужным скрипом въехала телега, запряженная парой волов. Четверо дюжих грузчиков-итальянцев, обливаясь потом, сгрузили на мраморный пол террасы огромный деревянный ящик.

Я вышла из дома, скрестив руки на груди, и с ироничной улыбкой посмотрела на мужа, который лично, вооружившись гвоздодером, руководил вскрытием тары.

— Василий Петрович, — вздохнула я, глядя, как из-под древесной стружки появляется беломраморное, идеально сохранившееся плечо какой-то античной девы. — Я, конечно, понимаю вашу страсть к истории, но если вы привезете еще одну богиню, нам придется переехать жить в сад. Наша вилла превращается в филиал Ватиканского музея!

Граф отложил инструмент, смахнул пыль с рукава сюртука и с гордостью посмотрел на свою новую добычу. Это оказался роскошный бюст то ли Минервы, то ли знатной римской патрицианки — тонкая резьба, гордый профиль и пустые, слепые глаза, устремленные в вечность.

— Душа моя, ну как я мог оставить её в грязных руках тех проходимцев? — искренне возмутился муж, обтирая мраморное лицо статуи своим батистовым платком. — Они же собирались продать её какому-то английскому лорду, который совершенно не смыслит в искусстве эпохи Флавиев! Посмотри на этот профиль, Анна! Какая работа резца!

Я подошла ближе, погладив прохладный, нагретый неаполитанским солнцем мрамор. Статуя действительно была великолепна.