Книга Мужья ведаринки. Решение княжеств, страница 20 – Евгения Зимина

Святослав медленно выдохнул.

— Как скажете, ведаринка.

— Жена, — поправила Мира тихо.

Он посмотрел на неё.

— Как скажешь, жена.

И от этого слова при всех у неё снова дрогнуло что-то внутри.

Вечером в Зореграде устроили прощальный пир.

В гриднице сидели Велеслав, Святослав, Хотислав, старейшины города, несколько купцов, Радмила и женщины княжеского дома. Пели тихо, больше старые песни: о реке, о дороге, о невесте, что уезжает за тёмные леса и не знает, вернётся ли.

Мира сидела рядом со Святославом по правую руку от отца. На ней был синий летник, расшитый серебром по подолу, и материнская ладья на груди. Коса лежала через плечо, тяжёлая, с вплетённой белой лентой.

Велеслав много пил, но не пьянел. Только лицо становилось всё каменнее.

Когда подали печёного гуся, он вдруг поднялся.

Гридница стихла.

— Люди Зореграда, — сказал Велеслав. — Завтра моя дочь покинет дом. Не потому, что я хочу отдать её. А потому, что степь подступила к нашим воротам, и если мы не станем одним родом, нас не станет вовсе.

Мира опустила глаза.

Зоревик у её ног тихо заурчал.

— Драгомира идёт не пленницей, — продолжал Велеслав. — Она идёт ведаринкой. Там, где она ступит, будет слово Зореграда. Там, где её примут, будет наш союз. Там, где её обидят…

Он замолчал.

Святослав поднял глаза.

— Там обидят меня, — сказал он.

Все повернулись к нему. Святослав встал. Высокий, широкоплечий, в тёмной рубахе с серебряным шитьём по вороту. Пояс с молниями уже был на нём, дар Миры, вручённый утром.

— Я первый муж Драгомиры Велеславны, — сказал он. — И потому первый отвечаю за её честь в дороге и в моём доме. Клянусь Перуном-громовержцем, Велесом подземным и предками рода моего: кто поднимет на неё руку, поднимет руку на меня. Кто скажет ей худое слово, скажет его моему роду. Кто посмеет унизить её, пожалеет, что родился.

Мира поняла: это не просто красивые слова. Он ставил её перед всеми рядом. Велеслав медленно поднялся и поднял чарку.

— Принял твою клятву, сын Братислава.

Ночью Мира долго не могла уснуть. Святослав к ней не пришёл. Она видела, как он остановился у двери её светлицы после пира, как хотел что-то сказать. Но Мира сама сказала первой:

— Сегодня я сплю одна.

— Как скажешь. — И ушёл.

Радмила, узнав об этом, хмыкнула.

— Правильно, сама решаешь, кого впускать. Не забывай. Хоть один муж, хоть тридцать два — дверь всё равно твоя.

Мира тогда ничего не ответила. Но слова запомнила.

Теперь она лежала в своей постели, возможно, последнюю ночь в Зореграде, и смотрела на потолочные балки. На одной из них с детства была вырезана маленькая ладья. Мать вырезала ножом, когда ждала её рождения. Велеслав ругался, что княгиня портит хороший дуб, а мать смеялась и говорила: «Пусть плывёт».

И вот ладья поплыла.

Зоревик лежал у неё на груди, тяжёлый и тёплый. Его глаза светились в темноте.

Зоревик вдруг поднял голову и ткнулся лбом в её подбородок. И Мира увидела лес.

Огромные деревья стояли под звёздами, корни их уходили в чёрную землю, ветви держали небо. Между стволами горели синие огни. А в самой чаще стояла женщина в белой сорочке, с русой косой до пояса. Лица не видно. Только ладья на груди.

Мира перестала дышать.

— Мама?

Образ дрогнул.

Женщина подняла руку и показала на дорогу. Дорога была тёмная. Над ней висели три молнии. Под ними — кровь на снегу. Потом вспыхнуло другое: высокий город на холме, ворота с резным знаком Перуна, девушка в синей юбке и медным кольцом на пальце, стоящая у колодца.