Книга Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса, страница 81 – Лиссбет Котцова, Маргарита Фуаро

— Ненавижу дисциплинированных пациентов, — пробормотала я. — Но недисциплинированных — ещё больше.

Он слабо усмехнулся.

— Я рад… что вызываю у вас стабильные чувства.

— Не обольщайтесь. Это раздражение.

— Стабильное раздражение, — уточнил он и потерял сознание.

Северин стоял рядом, молчаливый и тёмный.

Я посмотрела на него.

— Не начинай.

— Я молчу.

— Ты громко молчишь.

— Он привёз полезное.

— Да.

— И себя как проблему.

— Тоже да.

Северин посмотрел на Рейнара, потом на меня.

— Что будем делать?

Я вздохнула.

— То же, что всегда.

— Лечить?

— Ругаться и лечить.

Башня тихо зашелестела листьями.

А дети на площади смотрели на меня так, будто я действительно могла запретить смерти входить без разрешения.

Рейнар Астерхольд оказался тяжёлым пациентом.

Не физически — хотя и физически тоже. Для мужчины, который должен был лежать в усадьбе под наблюдением, он слишком упрямо держался в седле, привёз полсундука документов и умудрился потерять сознание с выражением лица “я всё контролирую”.

Нет.

Главная тяжесть была в другом.

Когда я велела перенести его в дом старосты, все на площади застыли.

Дети смотрели на него с испуганным любопытством. Взрослые — с недоверием. Для жителей заставы дракон был не благородным защитником, не символом власти и не красивым героем из баллад.

Дракон был тем, кто когда-то забрал у леса право говорить правду.

Даже без сознания Рейнар принёс с собой прошлое.

— Сюда, — сказала я, указывая на лавку у стены. — Осторожно. Не сгибать ему грудь.

Двое слуг переглянулись.

— Госпожа, герцога нельзя класть на лавку.

Я посмотрела на них.

— Тогда держите на руках до полного выздоровления.

Слуги тут же уложили Рейнара на лавку.

Северин стоял в дверях. Молча. Скрестив руки на груди. Очень выразительно изображая человека, который “не мешает”, но при этом готов вмешаться, если пациент вдруг решит дышать слишком высокомерно.

— Ты можешь не смотреть на него так, будто выбираешь место для удара? — спросила я.

— Могу.

— Но не будешь?

— Не буду.

Я вздохнула и занялась Рейнаром.

Пульс частый, но уже не срывающийся. Дыхание тяжёлое. Температура повышена. Чёрные прожилки на шее стали тоньше, зато под ключицей появилась новая тёмная точка — там, где родовое пламя ударило сильнее всего.

Плохо.

Гниль не ушла. Она спряталась глубже.

Как инфекция после неправильно прерванного лечения.

— Он умирает? — спросила Мира с порога.

Она держала Данко за руку. Оба стояли, нарушая мои указания лежать.

Я медленно повернула голову.

— А вы двое почему на ногах?

Данко тут же сделал вид, что его поддерживает стена. Мира — что она вообще всегда здесь стояла.

— Мы тихо, — сказала она.

— Удивительно. Обычно пациенты считают, что если они нарушают режим молча, организм не заметит.

Северин хмыкнул.

Мира смутилась, но не ушла.

— Он плохой? — спросила она, глядя на Рейнара.

Я промыла руки в тазу с горячей водой.

— Больной.

— А раньше?

Вопрос был детский.

И оттого беспощадный.

Я посмотрела на Рейнара. На резкие черты лица, сейчас осунувшиеся от боли. На тёмные следы гнили. На руку, которая даже без сознания была сжата в кулак.

— Раньше он делал плохие вещи, — сказала я. — Но сейчас я лечу не прошлое. Сейчас — болезнь.

Мира задумалась.

— А плохие вещи потом?

— Потом.