Книга Школа. Никому не говори. Том 5, страница 101 – Руфия Липа

Умная женщина как в воду глядела: через несколько лет после её увольнения многочисленные неопрятные махинации с финансовыми документами быстренько всплыли на поверхность. Начальника сняли с поста за профнепригодность и отправили в тюрьму, где мужчина просидел больше десяти лет, а вышел вконец потерянный и разбитый. Напарницу Антонину, любительницу сплетен и козней, уволили следом за проворовавшимся руководителем и остальным коллективом, пойманным с поличным. Больше в родном городе Тоня устроиться нигде не смогла.

— Шура, мы справимся! – ласково поддержал Поспелов уставшую от тревог жену. – Одиннадцатый класс протянем, а там Люба поступит, может, стипендию получать будет. Она у нас умница, всегда хорошо училась! Главное, мне раньше времени на тот свет не откатиться…

Последнюю фразу Василий произнёс тихо, еле заметно, и Александра, метавшаяся от нервов из одного края зала в другой, его не услышала. Зато услышала рядом сидевшая дочь.

Люба сжалась в кресле и сгорбилась. Хмурая, пасмурная атмосфера родного дома, к которой с малых лет привыкла тихоня, теперь стала давящей, тревожной, душной, но не грозовой.

После грозы всегда свежее воздух, напитывается водой земля, природа обновляется. На Солнечном 27 угрюмая серость и сумеречная угнетающая тьма словно застыли во времени и размораживаться не собирались целую вечность. Будто окончательно не осталось здесь уголка, где сохранилась хоть какая-то крошечная надежда на хорошее. За окном палило летнее солнце, пели птицы, под потолком зала жужжали проклятые мухи, обмазывая богомерзкими какашками свисавшую каскадом стеклянных капель хрустальную люстру. Даже эти мохнатые насекомые, любители говна и разносчики заразы, были в тысячу раз жизнерадостнее, чем трое хозяев несчастного горемычного огромного дома.

Мама несколько раз ходила в Пенсионный фонд, пытаясь разобраться с несправедливо начисленным размером пенсии. Грамотный товарный кассир подсчитала, какова должна быть сумма её выплат, и вознамерилась тыкнуть в расчёты носом нечистых на руку чиновников. Но не тут то было! С чем пришла Григорьевна в городской отдел, с тем и ушла, разругавшись с местной начальницей в пух и прах. Выяснилось, что в Архиве все записи о её трудовом стаже и размерах зарплат неожиданно потерялись, и вместо сорока лет общего стажа у Григорьевны получилось двадцать два с пробелами и перерывами.

Не в меру трудолюбивая Александра, за жизнь не выгулявшая полноценно ни одного отпуска, не ходившая на больничные и даже в трёх декретах сидевшая меньше месяца, была новостями о пропаже архивных записей разбита наголову и убита наповал. В тот день Люба, встретив на пороге маму, вернувшуюся с разборок из Пенсионного, не на шутку перепугалась – настолько та почернела после столкновения с вопиющим беззаконием. Старшая Поспелова с подлым и неожиданным ударом судьбы-злодейки справиться не смогла, окончательно превратившись из тревожной работницы ж/д и деспотичной хозяйки огромного дома в пенсионерку, озлобленную на весь мир, потерявшую к людям всякое доверие и вконец сбрендившую с ума от ненависти и страха.

Устав метаться, Григорьевна уселась на диван напротив мужа с дочерью и с детской надеждой в голосе произнесла:

— Нам Шурик поможет! Поможет, конечно, сестру младшую поднять!