Книга Школа. Никому не говори. Том 2, страница 51 – Руфия Липа

Юноша, грустно улыбнувшись, рассеянно дёрнул плечами.

— Имена чудные! – продолжила изумляться Поспелова. – Никогда подобного не слышала. Знаю мужское имя Руслан.

— Все дети названы в честь кого-то. Арон – в честь папиного лучшего друга. Он погиб, когда мама беременная была. Мужика машиной специально передавили.

У тихони от ужаса расширились глаза и вытянулось лицо.

— За что так?!

— Платить за работу не захотели. Друг каменщиком был, хорошо стены клал. Наняли строить ресторан, а платить не захотели. И передавили.

— Жестоко!

— Да. В жизни бывает и не такое. Я и Имир – в честь прадедов. Русланку назвали именем маминой тёти. Роза – папина мама была, моя бабушка, умерла уже. Сону – как папину родную сестру, далеко отсюда живёт. Ну и Ярош – имя одного уважаемого родителями цыганского старейшины, с польско-украинских границ. Старейшина много нашему роду во времена Революции помог, папа говорил.

— Славные вы какие! – с уважением отметила десятиклассница.

— А тебя в честь кого назвали Любой?

— Просто так. Маме захотелось. В православии есть триединство – Вера, Надежда, Любовь. Мама хотела, чтобы я принесла ей любовь.

— Понятно, – невесело усмехнулся парень. – И принесла ты любовь?

— Да, наверно, – потемнела собеседница.

— Наверно? Что ж ты любовь-то не принесла?

Тихоня расстроилась и отвернулась. Ибрагимов понял, что неудачно пошутил. Повеса обратил внимание, что по отношению к Любе нередко с юмором попадает впросак. Каждый раз она принимает колкости близко к сердцу.

— Шутка, эй! Вполне безобидная. Чего надулась?

— Я не обиделась, всё хорошо.

Сэро выдержал паузу и снова заговорил:

— Извини, что толкнул.

— Только если взаимно простишь всё, что я наговорила у школы, и не будешь мстить! – отозвалась простодушная сверстница.

— И не собирался мстить! – фыркнул школьник. – Прощаю, так и быть! Будешь должна.

— Что? – насторожилась Люба.

— Хорошее уважительное отношение! И, конечно, общение! Отрабатывай плохое поведение. Будем вместе в школу ходить.

— Каждый день?

— Нет. Каждый день не получится. Я и брат по очереди водим в школу младших сестёр, а Яроша – в садик. Когда отец работает не в ночь, то возит их сам. Но, в основном, мы с Имиром.

Ибрагимов замолчал, а потом, собравшись с мыслями, добавил:

— Да, ещё извини меня за грубость, Люба!

Тихоня подняла грустные глаза на приятеля и тоскливо улыбнулась.

— Не за что извиняться. Я знаю, что некрасивая. Ты не один так считаешь. Многие это говорят.

— Стоп! Я не заявлял, что ты некрасивая. Сама за меня додумала! Толкал я ботву лишь про стрёмную манеру одеваться, устаревшие взгляды и нежелание хорошо выглядеть.

— Не придумала ничего. Так и есть! Я голову на боку держу, потому что шея кривая, – сказала девочка то, что всегда боялась произносить вслух, и сама же испугалась своего откровения.

— Чуть наклоняешь всего лишь, – заметил Сэро. – В глаза совершенно не бросается. Зря паришься! Шея как у всех. Ничего необычного. Лучше скажи, зачем у бабушки ботинки спёрла?

— Это мамины. – Люба посмотрела на свою обувь. Полусапожки до середины голени, из коричневой грубой кожи, с тупым носом, на низком квадратном каблуке, зашнурованные от основания до самого верху наподобие солдатских сапог.

— Значит, я почти угадал! – развеселился собеседник.