Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 54 – Руфия Липа

«Кто бы мог подумать! Сэро мчится догонять! Обалдеть! Моя вина. Сам хорош. Не впарил бы, чья Поспелова дочь и какие отношения между нашими семьями, братан бы не попёрся налаживать контакт. – Имир огорчённо нахмурился. – Сам подсунул ему Любу! А потом постоянно его толкал ей в лапы!»

— Григорьевна – ещё та горилла бешеная! Дочке пискнуть нельзя! Я в ахере! Домострой голимый! Что за семейка дремучая? – впечатлялся повеса прошлой осенью, выдавив на щётку немного зубной пасты.

— Это чтобы нечистые на лапу засранцы до девчонки не добрались и в душу не нагадили! – Отличник вылез из ванны и укутал распаренное тело в банное полотенце.

— Даже и не думал! – картаво пробубнил Сэро ртом, полным пены.

— Верняк, что не думал! Сначала бы отжёг, а потом поминай как звали! Предки чуяли, что ты на девку глаз положишь, а потом додумаешься осквернить их бесценное сокровище…

Братья переглянулись и весело заржали.

— Да, есть и такие мамашки, братуха! – добавил умник. – Затуркают дочек, загоняют придирками и упрёками, лишь бы самим крепко по ночам спалось, а потом руками плещут, почему доченьке под сорокет, а ни замужества, ни внучков на горизонте!

Имир помнил, сколько они с братом обсуждали Любу. Сколько мыли кости Александре Григорьевне. Сэро, не зная о чувствах близнеца, щедро делился наблюдениями: высмеивал, ругался, плевался, глумился, не понимал. Будущий медалист внимательно слушал и не скупился на комментарии: отстаивал, пояснял, сочувствовал, стыдил – и тихонько направлял, предлагая увидеть каждую ситуацию под новым углом.

— Во дурная! С каждым днём всё веселее!

— Знаешь, почему она облюбовала чердак и подвал? – сухо ответил хохочущему брату отличник. – Потому что её с мальства запирали дома одну. На весь день. Ни телика, ни родни, ни компании. Ходишь по пустой огромной хате и кукуешь.

— Ну и что?

— Ничего, Сэро. Жаль, что наши тебя малым одного в квартире не бросали. Понятливее бы стал. Влезь в её шкуру – может, до чего и додумаешься!

Брат хмурился, примерял – и теплел. Имир лишь один раз не смог продавить его. Когда Сэро знатно охренел от её исповеди насчёт посоветованных матерью гулек за спиной предполагаемого олуха-муженька. Повеса категорически не принял никаких оправдательных версий в адрес товарного кассира и преисполнился навсегда к последней глубоким отвращением.

«Любу ты за Чупа-чупс не купил. Но тем не менее всегда чуял подвох. Видел гнилое нутро. Ловил чётко там, где был слепым я. Принимая тебя за чёрствый сухарь, я впаривал обратное, переубеждал, потому что жалел её и думал, будто знаю лучше. Хотя, мля, опять сам себе заливаю! Ведь всегда в неё верил! И ей верил, как ангелу Божьему. Идиот! – Юноша, не выдержав собственных эмоций, машинально сел в кровати. – Ты сразу просёк подлую фишку во имя сохранилова «светлой масти» и оправдывать не стал. Зато я обелил мамашку и выпутал дочку. Вот и получил заслуженную плату по счетам. Хорош, нечего сказать!»

Весь год, вплоть до роковой весенней встречи на обочине, Имир метался между Любой и Сэро. То не понимал, что между ними происходит. То подмечал взаимную симпатию и отодвигался в сторону. Обнаруживая, что повеса такой же поверхностный, равнодушный и ветреный, делал решительные шаги к Поспеловой – и натыкался на безразличие. Любе было пофиг на Имира, пока Сэро то клал на неё, то резко оживлялся и начинал мутить воду.