Книга Ботанический сад в чашке, страница 72 – Лина Ровак

— Марина, которая сжигает тосты?

— Она сказала, что бульон это другое. Там, главное, не пересолить. И не дать ему убежать.

Бульон действительно попытался убежать. Арина услышала грохот, потом сдавленное ругательство, потом звук вытираемой плиты. Через десять минут Дэн появился в спальне с подносом.

— Получилось не идеально, — признал он — Но съедобно.

На подносе стояла тарелка с бульоном, чашка чая с мёдом и тост с маслом. И маленькая вазочка с веточкой эвкалипта.

— Эвкалипт? — Арина слабо улыбнулась.

— Это для обновления. Ты сама говорила, что эвкалипт означает обновление. Пусть помогает.

— Это мило.

— Я заботлив. Это немного разные вещи, но часто пересекаются.

Она съела бульон. Он действительно был не идеальным. Чуть пересоленным, с морковкой, нарезанной слишком крупно. Но она съела всё до последней ложки. Потому что этот бульон был сварен для неё. Человеком, который не спал всю ночь. Который сидел рядом и держал её за руку. Который поставил на поднос эвкалипт, потому что помнил её же лекцию о языке цветов.

— Спасибо, — сказала она, отставляя тарелку.

— Пожалуйста. Хочешь ещё чая?

— Хочу, чтобы ты поспал. У тебя глаза красные.

— Я посплю потом. Когда ты поправишься.

— Дэн...

— Я серьёзно. Я не могу спать, когда тебе плохо. Это сильнее меня.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Он прижался к её ладони усталый, небритый, но тёплый.

— Ты самый лучший человек в моей жизни, — сказала она.

— Я знаю, — он улыбнулся уголком губ — Ты мне это уже говорила. Но я не устаю слушать.

Вечером температура снова поднялась. На этот раз до тридцати девяти и трёх.

— Это нормально, — сказала Арина сквозь дрожь — При гриппе температура скачет. Это значит, что организм борется.

— Мне не нравится, как он борется, — мрачно сказал Дэн — Он слишком агрессивный. Может, вызвать врача?

— Врач скажет то же самое: лежать, пить, ждать. Не паникуй.

— Я не паникую. Я стратегически беспокоюсь.

— Это одно и то же.

Он не ответил. Вместо этого он снова сел на стул рядом с кроватью, взял её руку и начал рассказывать.

Он рассказывал о баре. О том, как однажды к ним зашёл известный актёр и заказал «просто воды, без газа», а потом оставил чаевые размером с месячную зарплату. О том, как он впервые сварил эспрессо в восемнадцать лет, на стажировке, и это было «разочарование и пепел», точь-в-точь как у неё. О том, как Марина в детстве пыталась вылечить его от простуды, напоив микстурой из одуванчиков, и его потом тошнило два дня.

Арина слушала, закрыв глаза. Его голос был как якорь. Спокойный, ровный, родной. Он держал её, не давая провалиться в липкую, горячечную темноту.

— Ты самая красивая, — сказал он вдруг.

— С температурой и красным носом? — она приоткрыла один глаз.

— С температурой, красным носом и спутанными волосами. Самая красивая. Я не вру.

— Врёшь.

— Никогда. — он наклонился и поцеловал её в лоб — Особенно когда ты болеешь. Ты беззащитная. И это напоминает мне, что ты живая. Что тебя нужно беречь.

— Я не люблю быть беззащитной.

— Я знаю. Но иногда можно. Хотя бы со мной.

Ночью ей стало хуже. Температура подскочила до сорока, начался бред. Она что-то бормотала о розах «они банальные, убери их, они агрессивные, как у Кости». Дэн не стал вызывать скорую. Он уже позвонил Элеоноре, и та прислала знакомого врача. Врач осмотрел Арину, сказал, что это грипп, тяжёлый, но не опасный, выписал лекарства и уехал.