Книга Развод. Эффект невозврата, страница 29 – Ева Шах

— Мам, — тихо спросил Матвей, не поднимая головы от тетради, — а тебе нравится твоя новая работа?

Я замерла.

Потом улыбнулась.

— Да.

— Сильно?

— Очень.

Он кивнул.

— Это хорошо.

— Почему?

Матвей пожал плечами.

— Потому что раньше, когда ты говорила про папин ресторан или про наши кружки, ты просто рассказывала. А сейчас у тебя глаза другие.

Я посмотрела на него так, будто он только что вслух назвал самую страшную и самую важную правду.

— Какие?

Он наконец поднял голову.

— Живые.

У меня защипало в носу.

Господи, сколько, оказывается, дети видят даже тогда, когда ты думаешь, что еще можно притворяться.

Я протянула руку через стол, и он дал мне свою.

Худые пальцы. Теплая ладонь. Мой мальчик, который слишком рано научился читать чужую усталость.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За правду.

Он смутился.

— Я просто сказал.

Да. Просто сказал.

Иногда самые большие вещи в жизни дети именно так и говорят. Просто.

Позже, когда оба уснули — Полина в моей кровати, потому что “с больной ногой положено спать рядом с мамой”, Матвей у себя, с учебником на груди, — я снова открыла ноутбук.

На почте было письмо от Веры с документами по контракту. И еще одно — короткое, служебное, от Максима Ратникова.

“Завтрашний блок перенесен на 11:00. Утром разберите приложение 4 к восточному сценарию. Там будет ваш уровень интереса.”

Ни “как дочь”. Ни “все в порядке?”. Ни одного лишнего слова.

И все равно я смотрела на это письмо дольше, чем нужно.

Потому что в нем был он весь.

Сухость. Дистанция. Работа.

И при этом странная, почти неуловимая бережность, спрятанная так глубоко, будто сам он не хотел ее видеть.

Я закрыла ноутбук и подошла к окну.

За стеклом жил город. Огни. Дождь. Река. Машины. Чужие окна. Чужие жизни. Где-то там был Егор со своими впервые честными вопросами к себе. Где-то там был Максим Ратников, который вряд ли сейчас думал обо мне — и это, наверное, было бы разумнее всего.

А я стояла в чужой пока еще квартире, где уже начали жить наши голоса, наши чашки, наши разбросанные книжки, наши детские пластыри, наши смешные шторы, и вдруг очень ясно поняла одну вещь.

Я не возвращаюсь в жизнь.

Я ее создаю заново.

И, может быть, впервые — по своим прав.

ГЛАВА 12

ГЛАВА 12

Максим

Я поймал себя на мысли о Мирославе Громовой в тот момент, когда выбирал хлеб.

Это настолько унизительно банальная деталь, что, если бы мне кто-то рассказал такое про меня год назад, я бы решил, что человек либо врет, либо плохо знает, о ком говорит.

Я стоял в гастрономе у витрины с ремесленной выпечкой, в руках — корзина с абсолютно взрослым, скучным набором: вода, яйца, зелень, сыр, рыба, какие-то чертовы яблоки, которые я покупал по инерции и потом все равно забывал съесть. Продавец что-то рассказывал про закваску, хрустящую корку и сегодняшний привоз, а я вдруг, без всякого предупреждения, вспомнил, как у нее сегодня дрогнули пальцы, когда она читала письмо с документами.

Не сильно. Почти незаметно.

Но я увидел.

И, видимо, продолжал видеть до вечера.

— Вам этот или с семенами? — терпеливо повторил продавец.

— Что?

Он посмотрел на меня с легким профессиональным презрением к богатым мужчинам, которые приходят в гастроном и мыслями явно находятся не среди багетов.

— Хлеб, — напомнил он. — Какой вам?