Книга Вернуть свое, страница 89 – Мария Зайцева

А в тот момент…

Я просто слушала его, терпела жесткие пальцы на своих плечах, впитывала его разрушающую ярость.

Симонов был уверен, что я ему так изощренно отомстила. Что я не поверила истории про дочь партнера, про то, что не было измен, и хладнокровно решилась на прерывание.

Что тут сказать?

Все факты были против меня.

Подписанные документы, записи с видеокамер, где я захожу в кабинет, разговариваю с врачом… Сама пью таблетку…

Мое спокойное отстраненное лицо.

Он мне показывал это.

Потом, гораздо, гораздо позже! Когда всем уже отомстил и еще на что-то рассчитывал между нами.

И я согласилась: ничего не указывало на то, что я чего-то не знала. Что я — жертва.

Так что он был в своем праве, когда обвинял. Когда рычал на меня так страшно и жестоко.

Наверно, даже если бы я смогла хоть как-то оправдаться, то это выглядело бы жалко? А Симонов, по роду своей деятельности, настолько привык видеть вокруг тварей и настолько был в шоке, что я тоже оказалась именно такой, тварюшкой, гормональной и мстительной, что вряд ли бы мои оправдания услышал.

Хорошо, что я не оправдывалась.

Симонов, высказавшись, замолкает, смотрит на меня, и брови его, нахмуренные, с болезненным изломом. Словно ждет… Чего-то. Может, и правда надо было как-то пытаться себя защитить? Но уже поздно.

— Знаешь… — не разглядев того, чего хотел, он все же не отпускает меня, наоборот, пальцы становятся крючьями, до боли впиваются в плечи, а в глаза наплывает лихорадочное безумие, — знаешь, я охуенно разочарован! Просто… Блять, просто безмерно! Но, несмотря на это все… Я не отпущу тебя. Поняла, сучка? Не отпущу. Ты поедешь со мной, будешь вести себя, как прежде. С детьми тоже. По крайней мере, пока они не уедут учиться. Потому что больше я тебя к ним так близко не подпущу. Они ничего не узнают. Я никому вообще не скажу о том, что случилось. Но не ради тебя. Ради них. Они не должны знать, что могли бы получить брата еще. Или сестру. И не должны знать, насколько ты ревнивая недалекая дура. А потом, когда они уедут, я тебе сделаю еще ребенка. И ты его родишь, поняла? Поняла меня? Я тебя нихуя не отпускаю! Нихуя!

Слова его до меня доходят с трудом.

Но, как ни странно, доходят.

Во всей их мерзкой сути.

И неожиданно получается заговорить.

Правда, совсем не те слова, которые надо было бы сказать, я выдаю.

— А я тебя отпускаю, Симонов. Отпускаю, — равнодушно смотрю в его чуть расширившиеся зрачки. Он явно не ожидал такое услышать. Хотел мольбы, может? Или хоть каких-то оправданий той жестокости, что, по его мнению, я сделала. Но у меня другой текст. — Забирай детей, уезжай. И больше на моем пути не появляйся. Ты можешь меня… забрать. Но только жить я не буду. И ты не заставишь. Так что, если не хочешь убивать, иди с богом. Тебе будет несложно найти себе другую няньку.

— Ты… Ты… — у него пропадают слова, а пальцы сжимаются, словно он разорвать меня хочет.

Но я уже не реагирую.

Просто вишу в его руках, не пытаясь вырваться, не сопротивляясь.

Мне равнодушно на него смотреть, слушать его.

Даже не сразу понимаю, что лечу, падаю на кровать спиной.

Симонов отшвыривает меня, словно ненужную тряпку, и выходит за порог палаты, громко хлопая дверью.

А я, поймав выбитое рывком дыхание, встаю и иду к окну.

Там шмель, наверно, уже по второму кругу куст облетает.