Книга Рассказы, страница 286 – Тим Каррэн

Да, так умирали герои. Хаузер, воевавший на Крите и в Белоруссии и получивший Рыцарский крест за действия в Ленинграде, умирал здесь, на грязных развалинах Сталинграда, с вывалившимися кишками… от гранаты-ловушки, которую смастерил фанатичный русский партизан в каком-то темном подвале. Для него больше не будет ни медалей, ни пивнушек, ни красивых девушек, ни замирания сердца при звуках "Deutschland, Deutschland uber alles"^[42], только это последнее холодное погребение в разваливающейся русской лачуге.

Неизменный подарок Отечества за его жертву и долг.

Он продержался еще минут двадцать и умер. Люптманн все еще держался за повязку, которая окрасилась в красный цвет, как и его руки, и наблюдал, как пар медленно перестает подниматься по мере того, как тело стремительно остывает.

— Хорошо, — сказал Кранц. — Ты сделал все, что мог.

Теперь, когда Хаузер был мертв, командовал Кранц. Он был высоким и худощавым блондином в очках, его глаза были серыми, как зимняя шапка на голове. Он переводил взгляд с одного человека на другого, возможно, на тех, кто осмеливался оспаривать его власть, и кивал.

— Мы… мы должны что-то сказать, — сказал Хольц, крепко сжимая в рукавицах винтовку "Маузер".

Штайн оскалил свои гнилые зубы.

— Ладно, Хаузер мертв. Мне будет его не хватать. Вот так. Этого достаточно?

Крейг рассмеялся горьким, злым смехом.

Люптманн уставился на кровь на своих руках, испачкавшую его рубашку.

— Ты — дерьмо, Штайн. Ты всегда был гребаным дерьмом. Хаузер десятки раз спасал нам жизнь.

— Да, герр доктор. Как я мог быть таким бесчувственным? — Штайн рассмеялся.

Люптманн поднял свои красные, исходящие паром руки, возможно, желая обхватить ими горло Штайна.

Кранц поднял пистолет-пулемет "Шмайссер".

— На это нет времени. Мы должны возвращаться. Возьмите с него все, что сможете, и уходим.

Они забрали у Хаузера рюкзак и винтовку, штык и сумку с хлебом, передали Кранцу обшарпанный кожаный футляр с картами.

Фонарь погас, и они снова вышли в мертвый холод Сталинграда. Вдалеке слышался гул артиллерийской стрельбы, стон ветра, звук сапог, пробивающих снежную корку. Штайн шел впереди. Он воевал, убивал и калечил уже два года, но война еще не умерила его пыл. В сером свете Люптманн наблюдал за ним. Ему было интересно, когда смерть настигнет Штайна и придется ли ему погрузить руки в живот или отрубить ему одну из конечностей. Он также задавался вопросом, будет ли он прилагать особые усилия, чтобы спасти жизнь человека, чья душа была столь же пустынна, как и окружающий их пейзаж.

Они двинулись прочь, дыхание срывалось с губ.

Город был погружен в полумрак. Вокруг них возвышались громады выщербленных зданий, а на улицах лежали груды обломков. Переступая через окоченевшие голые трупы русских граждан, они двигались сквозь ночную пелену. Спустившись в переулок, они миновали изрешеченную осколками стену церкви. Они забежали за занесенный снегом ряд изгородей, когда мимо прокралась группа русских детей, волоча за собой безголовый труп собаки, которая, без сомнения, направлялась на похлебку. Дети смеялись и пели, бездумные и одурманенные месяцами жестокого конфликта. По ночам они стаями бродили по улицам, и, будь то немец или русский, если они застанут вас спящим, они перережут вам горло за несколько корок хлеба или рваное одеяло.