Книга Хаски и его учитель Белый кот. Книга 2, страница 214 – Жоубао Бучи Жоу

Мо Жань сидел спиной к распахнутым воротам павильона Шуантянь и прислушивался к хриплому заунывному пению. Голос дяди звучал громко и звонко, но в нем явственно слышалась скорбь. Мало-помалу песня затихала вдали, пока ее звуки окончательно не поглотила метель.

Облитая лунным светом фигура растаяла где-то на границе между небом и землей. Все вокруг смазалось, стало пустым, неважным. В голове Мо Жаня осталась лишь одна фраза, звучащая снова и снова: «Сижу в тиши и горько слезы лью»… «Сижу в тиши и горько слезы лью»…

Мо Жань не знал, сколько прошло времени, прежде чем он наконец покинул павильон Шуантянь.

Дядя совершенно прав. Пусть разлом в небесах удалось закрыть, вряд ли на этом все закончится. Чу Ваньнина больше нет, и, если им предстоит новая битва, теперь придется справляться только своими силами.

Когда Мо Жань дошел до зала Мэнпо, час уже был поздний, и, кроме старушки, готовившей легкие ночные закуски, там не было ни души.

Мо Жань попросил миску чунцинской лапши, сел за стол в углу и принялся за еду. Острая лапша, проваливаясь в желудок, дарила приятное чувство тепла. Мо Жань жадно глотал ее и время от времени поднимал голову от тарелки, чтобы оглядеть пустой зал. В тусклом свете свечей и в мареве повисшего над столами теплого ароматного пара очертания зала сглаживались, размывались, отступали во тьму.

Мо Жань смутно вспомнил себя в прошлой жизни, в те дни после смерти Ши Мэя. Он тогда был намного упрямее, три дня и три ночи не покидал павильон Шуантянь и ничего не ел.

Потом его в конце концов уговорили сходить поесть. А на кухне Мо Жань обнаружил поглощенного готовкой Чу Ваньнина. Его учитель неуклюжими движениями раскатывал тесто и замешивал начинку, а на столе, рядом с миской муки и чашей с водой, уже лежали ряды ровненьких, аккуратно слепленных пельменей.

Дзын-нь!

Взмах руки – и все, что лежало на столе, вмиг опрокинулось на пол. Обиженный звон разбросанной посуды громом донесся до ушей Мо Жаня откуда-то из глубин прошлого, и у него резко пропал аппетит. Все, теперь кусок в горло не полезет.

В тот момент он подумал, что Чу Ваньнин решил поиздеваться над ним, коварно надавить на свежую рану и уколоть его побольнее.

Но теперь Мо Жаня посетила мысль, что учитель, возможно, тогда и правда просто хотел приготовить для него тарелку пельменей вместо покойного Ши Мэя, и больше ничего.

«Да кем вы себя возомнили? Считаете, вы достойны касаться вещей, которых касался он, и готовить его блюда? Ши Мэй мертв! Теперь вы довольны? Неужели не успокоитесь, пока не сведете всех своих учеников в могилу или по крайней мере с ума? В этом мире, Чу Ваньнин, больше никто не сможет приготовить такие же пельмени, и у вас не выйдет, сколько ни старайтесь!»

Каждое слово, будто острое шило, наносило беспощадный удар прямо в сердце.

Мо Жань не хотел больше об этом думать. Просто опустил голову и продолжил есть свою лапшу.

Однако воспоминания не желали так легко его отпускать.

Лицо Чу Ваньнина в тот миг, бесстрастное, невозмутимое, как никогда ясно всплыло в его памяти. Как, впрочем, и вся сцена, вплоть до мельчайших деталей.

Он вспомнил, как дрожали пальцы учителя, вспомнил след от муки у него на щеке.

Вспомнил, как пухлые белые пельмени рассыпались по полу.

Вспомнил, как Чу Ваньнин опустил глаза и взглянул на них, а затем нагнулся, медленно подобрал их с пола один за другим и выбросил собственными руками.