Книга Геворг Марзпетуни, страница 115 – Мурацан

— Нет, мой славный государь, этому не бывать! Ты не должен оставаться на Севане, престол и народ ждут тебя. Ты должен вернуться в столицу, – решительно сказала она.

— Невозможно… Для этого мне пришлось бы вырвать сердце из груди… С таким сердцем, с такими думами я не могу вновь править страной.

— Ты должен пожалеть свой народ. Он подобен сейчас стаду, лишенному пастыря… Со всех сторон его преследуют волки, блеяние маток и ягнят оглашает ущелья…

— Это стадо соберет Абас. Он принесет стране больше пользы, чем я.

— Не говори этого. Не называй имени Абаса; армянский царь еще жив.

— Нет. Он умер давно. Он умер в тот день, когда униженно бежал от Цлик-Амрама.

— Не вспоминай прошлого! Умоляю тебя.

Сказав это, царица взяла руку царя и, ласково глядя ему в глаза, которые, не мигая, смотрели на луну, тихо сказала:

— Ашот, мой славный царь, мой любимый супруг, не допусти, чтобы абхазка осмеяла гордость твоей Саануйш. Позволь мне умереть армянской царицей…

— Ах, как мало знаешь ты мое горе! – прошептал царь, отвернувшись к озеру.

— Поведай, если у тебя есть другое горе. Раскрой передо мной свое сердце.

Царь не ответил. Он молча смотрел на озеро.

И что ему было сказать? Как мог он откинуть завесу, за которой была скрыта тягчайшая из его печалей? Разве мог он сказать, что все еще думает о севордской княгине, о несчастной жертве своей преступной любви, о том, что он живет ее страданиями, что ему поминутно чудятся ее проклятия?.. Как мог он восседать на престоле, думать о победах и славе, когда ему беспрестанно слышались ее стенания. Он все время твердил бы себе:

«Вся страна прославляет тебя, венчает твое возвращение, празднует твои победы… А там, в севордских горах, в мрачной темнице Тавуша томится несчастная женщина, которую покинули все, которая отвергнута всем миром и живет только своим позором, своим унижением… Она шепчет тебе: «Не смейся, когда я плачу, не радуйся, когда я страдаю!..» По какому же праву я должен снова вкушать радость жизни, если женщина, отдавшая мне свое сердце и душу, погребена заживо?..»

Эти мысли так взволновали царя, что он, забывшись, воскликнул:

— Нет, невозможно! Я не могу жить, когда она умирает…

— О ком ты говоришь? Кто умирает? – спросила царица.

Царь вздрогнул и, поднявшись с места, подал руку царице.

— Пойдем, луна уже заходит, – сказал он твердым голосом.

— О ком ты говорил? – спросила снова Саакануйш.

— О той, которая угасает в заточении, – ответил царь и прошел вперед.

Царица последовала за ним, не решаясь больше произнести ни слова.

Был полдень. Рыбаки Цамакаберда были заняты рыбной ловлей, когда конница Геворга Марзпетуни появилась на берегу Севана. Князь удивился, увидя, что рыбаки, вместо того чтобы ловить рыбу, бродят по берегу. Ни на озере, ни у берега не было видно ни плотов, ни лодок. Это тем более заинтересовало князя, что ему нужен был плот для переправы на остров. На его вопрос рыбаки ответили:

— По указу государя никто не имеет права держать плот или лодку на берегу, поэтому все они спрятаны в деревне.

Князь понял, что это сделано с целью помешать врагу проникнуть на Севан. Все же он велел, чтобы для них спустили лодку. Рыбаки колебались.

— Царь повесит нас, если мы нарушим его волю, – говорили они.