Книга Раны Армении, страница 61 – Хачатур Абовян

Нередко по дороге разоряли они гумна и скирды бедных армян, иногда отнимали лошадь или губили сад, разваливали проход в ограде или верх у нее разрушали, пыхтели, изнывали, шли, дремля и спотыкаясь, напевая баяти, горланя песни, так зычно завывая, что даже и животные чувствовали прилив бодрости – визжали, ревели, блеяли, ржали.

В конце концов добрались до воды, стали на берегу, – осел заревел, собака зарычала. Слава во веки веков, аминь, – словом, тут пришлась бы кстати побасенка про муллу Насреддина! И наши богомольцы тоже сошли на землю – вымыть ноги и руки, чтобы чистыми войти в Ереван: в этот день был у них «Магерлам».

— Аллах, бис-миллах… из-рахман – из-рахнм… шахсэй-вах-сэй… Гасан, Гусейн, Аагам… вай… аи! Али… шахсэй-вах-сэй!..

— Довольно, довольно, – могут мне сказать, – зачем же и нам совершать намаз?

Кто же говорит, что мы будем совершать намаз? – я хотел лишь показать, как наши соседи-персы начинают молитву.

Теперь пойдем в Ереван и поприсутствуем на «Магерламе», согласен? Эти звуки несутся из Еревана, – оттуда шум, там происходит зрелище. Но мы с тобой должны проникнуть в город тайно, иначе они отнимут у нас все до нитки, а нас превратят в тех «езидов», что убили имамов.

В этот день, где бы они ни поймали армянина, они связывают его по рукам и ногам, одевают в дорогие одежды, сажают на коня, дают ему оружие, доспехи – так продолжается до тех пор, пока не кончатся скорбь и плач, пока не будет исполнен обряд Гасан-Гусейна и не огласят завещания, но потом – горе тебе, ждет тебя злая участь: одежду с тебя снимут, будут бить тебя по ногам и голове и наконец выгонят, вон вышвырнут. Но кто может что-нибудь сказать: их власть!

— Свагнули-хан или Джафар-хан – мой покровитель, мой господин, мой ага… – скажет тебе какой-нибудь ереванский армянин, – пойдем к ним в дом и оттуда полюбуемся на зрелище…

Что поделаешь? Покровитель-то человеку бог и собственное мужество, но они выросли под палкой и если не станут так говорить, им будет худо.

Послушаемся же на этот раз нашего ереванца, пойдем и посмотрим на зрелище, – а то упустим время.

Глаз не смыкай, а сердце и губы сожми, чтоб не рассмеяться, – не то голову тебе отрежут и кишки выпустят. Улицы, проулки, площадь, базар, дворы, крыши – все кишит народом.

Ну что ж, – может быть, они веселятся? Нет, провались, пропади такое веселье, – они сами себя калечат!

Тот бьет себя в грудь, этот лупит по голове, один дерет горло, другой рвет себе волосы и бороду, убивается – плачет, бьется ногами и головой об камни, вопит «вай», орет, кричит и, словно слепой, ударяется головой об стену.

Но почему же, почему все это? Или наступил день страшного суда? Кто разорил их дом?..

Потерпи же еще немного, болезный мой, – чего ты болтаешь пустяки – или бобов объелся? Усмири язык, скоро все узнаешь, как только зайдем в мечеть, – наш ереванец нас не оставит, не бойся.

Ах, голубчик ты мой, – да что же это такое? Погляди же – тебе я говорю или нет? Жернов, что ли, у тебя на шее? Да ведь вон тот человек вовсе с ума спятил. Вот так зрелище! Постой, постой, сначала поглядим, потом уж узнаем, в чем дело. Кто нас гонит? Не горит же у нас под ногами, потерпим малость.

Толстопузый тюрк с окладистой бородой в козлиной шубе, а может, и в медвежьей, теперь разбирать не время, с намасленным лицом, с окрашенными хной пальцами, в грязной одежде, с шеей – не приведи бог! – целый год не видавшей воды, крепко держа обеими руками длинный шест, нижним концом упиравшийся ему в грудь и с пятиперстием Али на верхнем, вопил, убивался, что-то рассказывал, разговаривал и, заодно с шедшей за ним толпой, бил себя по голове, молился пророку, кричал: «Шахсэй-вахсэй», глотая при этом пыль и песок, высоко подбирая полы одежды, вовсе потеряв голову и ничего уже не соображая.