Книга Раны Армении, страница 113 – Хачатур Абовян

— От слов твоих попахивает армянским духом. Машади, постыдился бы хоть своей длинной бороды, и зачем ты ее носишь, хной красишь? Разве не мужская папаха у тебя на голове? Послушай, ну много ли значит армянин, равно и святой его – что он значит? Уйми язык, папахи-то своей постыдись! А то я сегодня же ночью тебе назло в ней шашлык приготовлю и съем, вот лошадь привяжу да и нагажу в твою папаху – не будь я человек! Я уж лучше этой бороды носить не стану. Сколько я своими руками церквей таких поразрушил. Сколько вот этим самым пальцем глаз у святых повыковыривал, а ты мне будешь сказки рассказывать! Накажи тебя Кааба, и зачем ты еще намаз совершаешь при таком сердце! Гони, гони коня-то, уж поделюсь шашлыком, половину отдам – ешь!

Не успел он этого сказать, как раздался возглас: «Святой Саркис, помоги!» – и затрещали ружья.

— Ребята, голубчики, – не мешай! У них головы, у нас шашки, – для какого же еще случая они у нас на боку звенят? – крикнул великан Каро, – вот уж у троих голова скатилась, святому их проклятье!

— А я двоих шашкой прикончил, не робей! – крикнул с другой стороны Вато.

— И я двоих убил, да вон еще голова у меня под ногами, – сказал Вани.

— Ребята, – бегут! Садись на коней, – пропади они пропадом! Привыкли на селе куриные головы срезать, разгуливать, пить армянскую кровь – да разорится их дом! Ребята, вперед! Благодаренье святому Саркису, – за нами поле!

Сказали и, словно драконы, ринулись нагонять разбойников. Где кого настигли, там и зарубили.

Утесы и горы очам их светили, силу их рукам придавали. Словно воскресли великие полководцы армянские и ободряли их. Так преследовали они врагов и крошили.

Но, увы, видно, кровью глаза у них были застланы: они \мчались и не подумали, что же станется теперь с Агаси. Вот он зовет товарищей – их нет, стонет, – никто не слышит, не отзывается!

Когда вдруг затрещали ружья, душа его будто на свое место вернулась. Он вскочил, вспрыгнул на коня и погнал его, как безумный, сам не зная куда. Одного хватил он шашкой по черепу, но шашка переломилась, раскроив и голову надвое. Пока он старался высвободить шашку или хоть достать кинжал, вокруг шеи его обвилась веревка. Он гнал коня вперед – напрасно! Наконец конь выскочил из-под него. Агаси упал на землю, – и четверо огромных мужчин набросились на него.

Собаку его давно хотели убить, чтоб она не залаяла. Но собака – о преданное, верное животное! – собака, увидев, что она уже не может быть на пользу хозяину, погналась за ускакавшими.

Агаси связали руки, в рот набили хлопку, туго-натуго затянули платком – и конец. На другой же день телу его не миновать бы дула пушечного!

Как далеко заехали молодцы, преследуя убегавших, богу одному ведомо. Но когда всей гурьбой возвращались они и вдруг приметили на дороге собаку Агаси, – волосы у них встали дыбом.

— Ой, беда, ребята! – вскричали они. – Что же мы наделали? Сами себе глаза выкололи. Едем, едем скорей! На что нам голова, если его уведут!

Но где Агаси? За каким он камнем, в какой пустыне, в какой теснине?

Кто бросился в гору, кто в ущелье, но не было у камня языка, чтоб сказать, не был конь так умен, чтобы сыскать хозяина, а собака – та давно с глаз скрылась. Куда ехать, куда устремляться? О, если б земля разверзлась под ними, они и туда отправились бы, лишь бы найти его! Долго плутали они там и тут при лунном свете, но ничего не нашли. Съехались опять все в одно место и стали думать. Не время было плакать и стенать.