Книга Кружевные закаты, страница 97 – Светлана Нина

Дмитрий в одиннадцать часов вечера не куролесил, как обыкновенно в это время суток, у актерок или с военными, а смиренно сидел в отведенной ему части дома, подозрительно близко расположенной к покоям сестер, и раскуривал кальян, не о чем, собственно, не думая.

Не помня себя, ощущая лишь распухающую боль в голове и глазах, Анна постучала в дверь. Слуги уже почивали, а дом был настолько большим, что ее крадущиеся шаги едва ли кто-то услышал.

Он быстро, с какой-то дрожью отпер дверь ее тихому скребу и уставился на кузину, не зная, что сказать. Анна бы со своей чуткостью к прекрасному непременно оценила бы его восточный халат и благовония, расплывающиеся по спальне. Если бы не была сама не своя от внутреннего негодования, выраженного лишь убитым горем видом, который не только не растрогал, а, напротив, еще больше распылил намерение Дмитрия.

Дмитрий не нашел ничего лучше, чем просто посторониться, дабы дать ей незаметной пойманной пташкой проникнуть глубже. Когда птичка оказалась в клетке, а Мартынов предусмотрительно запер дверь, опасаясь, что Анна передумает, он повернулся к ней, неприкаянно смотрящейся в огромной шикарно обставленной комнате с кругом диванов посередине и колоннами из мрамора. Посчитав ее очень милой с такой отрешенностью во взгляде и позой, словно молящей о защите, Дмитрий широко улыбнулся, и его щетина, которою он не сбрил с утра, поскольку целиком захвачен был обдумыванием своего туалета на вечер, расползлась в некоем намеке на усы. Через его слегка распахнутое от жара зала одеяние пробивалась обнаженная грудь, поросшая курчавыми волосами.

Волосы Анны странно мерцали в тишине, пока она, не зная, что следует делать, проскользнула на огромную постель с балдахином, словно у принцессы, и стала оправлять волосы, чтобы чем-то занять руки. Дмитрий, дрожа от предвкушения, приблизился к ней и начал трогать ее плечи, отодвигая ткань и обнажая бархатистую белую кожу шестнадцатилетнего воплощения миловидности. Анна попыталась отодвинуться, но потом затихла, предоставив кузену свободу действий. Он откинул ее на кровать и, действуя все порывистей и неосторожнее, попытался освободить ее от платья. Порвав его, Дмитрий почти с яростью, но все же улыбаясь и продолжая целовать кузину долгими огневыми поцелуями, которые казались ей слишком влажными, освободил пленницу и от платья, и от нижних юбок, оставив ее лишь в корсете и панталонах.

От унижения; от сознания, что ничего не исправить уже и остается лишь подчиниться; оттого, что первый мужчина, который видит ее такой, без прикрас – это не муж, а совсем чужой человек, барышне Стасовой хотелось плакать, но словно что-то сдавило даже жалость к себе, и она молчала. Долго, предательски молчала, глотая слезы, которых не было.

Анна, приглушенная, раздавленная, внешне безропотно уступила этому наплыву, поскольку внутри уже пережила всю боль и стыд от процесса, должного произойти нынче, и от его возможных последствий. Принимая это неотвратимое, она испытывала только парализующий страх, граничащий с безразличием и неверием в то, что это вообще происходит. Сбывающееся для нее было туманом, несчастливым сном, а не совершающимся фактом. Анна по праву посчитала это самым позорным моментом своей недолгой жизни, не слыша себя и представляя, что играет чью-то несчастливую роль.