Книга Кружевные закаты, страница 88 – Светлана Нина

— Ах, моя дорогая! – промурлыкала, приподнимаясь, статная женщина лет сорока.

Одета она была в вычурное, но уместное в данной гостиной золотистое платье из шелка. Анна недаром воспитывалась в дворянской семье – во всех тонкостях дамского туалета она разбиралась.

— Тетушка, – прошептала Анна, сердечно пожимая ей руку после реверанса.

— Подумать только, как выросли мои девочки! Бог не дал мне дочерей, и вас мне хочется любить, как родных…

Анна собиралась сказать что-то в ответ, но Ефросинья Петровна придерживалась иного мнения на озвучивания соображений в своем доме.

— Как отец? – неожиданно поменяла она предмет разговора, и в глазах ее заплясал недобрый бесенок порицания. Живя в среде господ, где притворство было основным оружием, она в совершенстве владела наукой лицемерия, но не трудилась прикрываться им в домашних беседах.

— Совсем плох… – замешалась Анна, решив, впрочем, не обманывать тетушку.

— Он вас по миру пустит, – непререкаемо отчеканила Ефросинья Петровна и приказала подавать чай.

«Когда же ты прекратишь трепаться!» – раздраженно думал Дмитрий, пока мать разливала ароматный чай по тоненьким чашечкам, изрисованным бабочками. По опыту он знал, что она в скором времени угомонится и избавит их от своего присутствия. Мать едва вспомнила бы о существовании племянниц до следующего прилива гостеприимства в виде вселенского бала. Дмитрий в предвкушении едва не опустился до ерзанья на стуле.

Игра в карты перенеслась из-за болезни Соломона Игнатьевича, неожиданно слегшего с ангиной именно в тот день, кода в город вернулась вдова, которую молва вовсю прочила за старика. Ефросинья Петровна за неимением лучшей компании собирала гербарий. Это ловко выходило у нее и оправдывало в какой-то мере практически полное безделие, владевшее этой высокородной барынькой. В перерывах между мелькающими раутами ей нечем было занять себя.

Коснулась она в настигшем разговоре, почти полностью переросшем в монолог, состояния своих дел, денежных и светских; бегло обругала тех, кто считал Дмитрия балбесом и бездельником; потревожилась за судьбу среднего своего мальчика, служившего нынче на Кавказе; покручинилась за младшего, недавно почившего после провала в ледяную прорубь в разгар зимы; потосковала о муже, нашедшем вечный покой много лет назад на дуэли, защищающей не ее честь; посоветовала Анне почитать Лермонтова: «Тот еще бунтарь, а каков поэт! Сказка»; плавно перешла на политику, но, рассудив, что собравшаяся публика еще слишком молода, чтобы что-то в ней смыслить, смягчилась и испытала прилив тепла к высоко поднятой груди, венчаемой первоклассным жемчугом. Обычно после чаепития ее размаривало, и эта стареющая женщина с невянущими претензиями уходила в свою часть дома, давая понять, что пчела-матка нуждается в заслуженном отдыхе.

Дмитрий не слушал привычные разглагольствования матери, щедро сдобренные бахвальством, спесью и обыкновенным отрицанием возможности, что прав кто-то кроме нее. Его не раздражала категоричность матери, но бесила ее мысль о себе как о законодательнице образа дум всех, кто оказывался в поле ее влияния. Он вовсю рассматривал Анну, пытаясь по мере возможности не выглядеть сладострастно. Воображение его занялось изучением ее шеи и декольте, не настолько, как у английских гувернанток, закрытого.