Книга Кружевные закаты, страница 74 – Светлана Нина

Очищенный, переполненный благодарностью, Михаил вышел из комнаты и, спустившись вниз, крепко обнял Федотова, откупоривающего бутылку старинного вина.

— Борисом назовите в честь моего деда! – воскликнул он.

Крисницкий ничего не ответил на это, сел в кресло, вытянув ноги, и заснул.

Тоня, находясь во власти агонии и чувствуя, как все ее тело плавится от боли, пыталась отодвинуть пропасть. Она жалела, что остается в уме, пусть и огнедышащем, и тягучем от жара, не желающего спадать. Как, должно быть, приятно отходить, испытывая только головокружение от лекарств, что заставил тебя проглотить доктор! Тоня уже не испытывала страха перед кончиной, воспринимала ее как данность, способную закончить боль. Но оставлять детей и мужа ей не хотелось. Сквозь бред и опаляющие спазмы она думала, что расстаться с ними будет жаль. Каково будет Алиночке без матери? Это она знала не понаслышке.

Впервые ощутив в ослабевших объятиях попискивающий и разворачивающийся в разные стороны комочек, Тоня испытала бурю чувств. Восторг, нежность, настороженность, благодарность, светлую печаль, надежду… Неизрасходованный запас нежности в Тоне теперь нашел свое применение. Крисницкому он, похоже, не был очень уж нужен. Разве только во времена проблем.

— Какая же она премиленькая, хоть и сморщенная, – как и все матери, Тоня льстила красоте ребенка, говоря и глядя на улыбающееся лицо помолодевшей вместе с тем, как опасность жизни ее любимицы миновала Надежды Алексеевны. – А где же Миша?

— Сидит под дверью. Его, кажется, до сих пор бьет дрожь. Но он не желает показывать этого, делая вид, что простудился, – свысока улыбнулась Надежда.

На рассвете следующего дня Тоня умерла. До домашних не сразу дошел смысл слов доктора, когда он (не тот уже, что принимал сына), смущенный и находящийся в отвратительном расположении духа, сообщил им это. Ему не впервой было видеть отчаяние, скорбь, печаль или скрываемое за унынием облегчение, но привыкнуть к сообщению страшных вестей он не мог, жалостливо созерцая неподдельное горе.

Федотов тихо плакал на том же месте, где его настигло известие, не опасаясь глаз. Крисницкий же, как в тумане, не понимая разумом и твердя: «Нет, нет, неправда», вскочил с места, побежал в открытую дверь, чуть не упал по пути и, запершись, неподвижно лежал на полу, не плача, не ропща. Казалось, всю душу из него вытянула ее смерть. Поминутно он возвращаясь мыслями к последнему разговору с женой и мог поверить, что это было действительно в последний раз. Казалось, вот сейчас, сию минуту, ее легкая поступь разбудит величественный сон дома, умелые руки возьмутся за кисть, а понимающие глаза, в которых скрыто больше, чем казалось с первого взгляда, осмотрят его и найдут путь ослабить гнет мыслей.

— Родильная горячка, – бессильно шептал в это время Денис Сергеевич, чтобы хоть каким-то действием не дать сползти сознанию на нижнюю ступень отчаяния, – ведь чаще случается у тех, кто первый раз производит на свет дитя…

Через некоторое время Крисницкий опомнился и, не выходя из забытья, медленно направился в спальню, ставшую последним приютом Тони. Долго он сидел возле бездыханного бледного призрака той, что несколько дней назад существовала, а теперь осталась на земле лишь воспоминанием. Опустив голову и чувствуя, как бездна в душе становится невыносимо огромной, он думал о несправедливости жизни. Об этой теме он часто размышлял сам с собой, но сегодня она перестала быть отвлеченной. Он был убежден, что угнетенные сами виноваты в том, что позволяют доводить себя до нищеты, и признавал, что не следует помогать бедности, поскольку неимущие ничего не делают для улучшения своих условий, прозябая в варварстве и бездействии. Но Тоня была другой, и он невольно восхищался ее милосердием, пусть и думал, что она заблуждается.