Книга Запретная королева, страница 183 – Анна О’Брайен

— Думаю, лорд Глостер так и скажет.

— Разумеется, скажет. И не только Глостер. А что скажут мои придворные дамы? Что вдовствующая королева переодевается кухаркой, чтобы подстеречь в темном уголке несчастного слугу, который этого совсем не хочет? Это будет оскорбительно и для него, и для меня. Я не стану пускаться на обман. И не допущу, чтобы надо мной смеялись.

— Простите, миледи.

Меня тут же охватило раскаяние; я вернулась туда, где осталась стоять Гилье, и взяла ее за запястье.

— Нет. Это я должна извиниться. – Я попыталась улыбнуться. – Моей сварливости и дурному настроению нет оправдания. Обещаю, что сознаюсь в этом на исповеди.

— А вам не все равно, что скажет о вас Беатрис, миледи? – спросила Гилье после неловкой паузы, во время которой мы обе погрузились в размышления.

Я задумалась над этим.

— Вряд ли это имеет для меня значение. Но я не ищу дурной славы.

— А некоторые согласились бы скорее на дурную славу, чем на то, чтобы мерзнуть в одиночестве в холодной постели. Попытайтесь, миледи.

— Не могу.

— Я все устрою. Назначу ему свидание…

— Это невозможно. Забудем этот разговор, Гилье. Мне стыдно.

— Почему женщина должна стыдиться желания, которое вызывает у нее красивый мужчина?

— Тут нечего стыдиться… Однако если красивый мужчина не питает к ней никаких чувств, а по происхождению он гораздо ниже ее, ей остается лишь смириться с неизбежным.

— Но ведь происхождение мужчины никоим образом не влияет на ее любовное томление.

Это утверждение не давало ответа на мою дилемму. «Что мне делать, Мишель?» – мысленно спросила я, но никто мне не ответил. Мне предстояло самостоятельно отыскать выход из немыслимого лабиринта, в который я сама себя загнала.

Уволь его!

Ради бога! Я не могу этого сделать!

Я растерянно смотрела на длинный документ, который держала в руках. Страница была исписана каллиграфическим почерком официального вестминстерского писца с вкраплениями красных прописных букв и многочисленных печатей. Ну, печати-то я узнала – их изготовили совсем недавно, в преддверии грядущей коронации Юного Генриха. Что же до остального… Буквы липли одна к другой, строчки располагались очень плотно… В общем, первой моей реакцией было негодование с основательной порцией жалости к себе и щедрой щепоткой замешательства. Я не гордилась собой. При желании я могла бы в общих чертах догадаться о сугубо официальном содержании этой бумаги, однако для такой многословной информации моих догадок вряд ли было бы достаточно, так что я была вынуждена признать, что мне необходима помощь.

— Вы выглядите озабоченной, миледи.

Я вздрогнула, будто лань в зарослях, почуявшая приближение лающих гончих. Возле меня бесшумно возник господин Тюдор. Я не слышала звука его шагов и пожалела, что он здесь: мне не хотелось бы, чтобы он увидел на моем лице настораживающее выражение. Мне не нужно сочувствие: я и так едва справлялась с жалостью к себе. Конечно, у меня достаточно самообладания, чтобы скрыть недовольство. С некоторых пор это перестало быть для меня проблемой, и такое открытие было мне в новинку.

Я нахмурилась.

— Нет, господин Тюдор, – ответила я. Его лицо оставалось бесстрастным, однако взгляд был смущающе доброжелательным: он словно приглашал опрометчиво упирающуюся женщину одуматься и все-таки попросить о помощи. – Просто кое-какие новости из Вестминстера.