Книга Ностальгия по унесенным ветром, страница 268 – Татьяна Иванова

— А теперь, Скарлетт, еще и Мейбел собирается устроить торжество на день рождения Рене, и Индия отправляется туда в субботу. Торжество за торжеством, дорогая, а ведь это так хлопотно! Миссис Мид зашла ко мне недавно поболтать, так и она тоже удивилась, с чего это Долли с Мейбел понадобилось так раскошеливаться, когда они даже не выплатили долг за свой новый магазин.

— А куда им спешить, Фил Полтнер теперь уехал в Нью-Йорк и какая разница, когда они ему вышлют деньги, месяцем позже или месяцем раньше. А как себя чувствует миссис Мид?

— Она все еще очень плоха и почти каждый день ходит на кладбище к доктору. Говорит, что снится он ей уж больно часто. А ты знаешь, Скарлетт, какая беда случилась у Бэров из Мейкона?

— Нет, откуда же мне знать.

— Их сын Валентин тяжело болен и доктора не могут определить причину болезни. Кузина прислала мне письмо на той неделе. Говорит он и с постели уже не встает.

— Валентин – это старший или младший?

— Младший.

— Какая жалость. Что же все-таки с ним случилось?

— Что-то с суставами, сначала ноги отказали, а теперь и все остальное.

Тетя Питтипет без остановки рассказывала Скарлетт разные новости, которые происходили в Атланте и за ее пределами, до тех пор, пока Индия не вернулась домой и не предложила дамам выпить чаю. А после чая Скарлетт спешно попрощалась с обеими дамами и отправилась домой, несмотря на слезные уговоры тетушки остаться еще ненадолго.

Теплые сумерки уже спустились на город и тихая Плющевая улица, которая и днем-то бывала немноголюдной, к этому времени совсем опустела. Ее безмолвие лишь изредка нарушали запоздалые прохожие, задержавшиеся на службе, или у друзей, которые спешили в свои дома, а в домах то тут, то там, закрывались ставни, и только теплый уютный свет домашнего очага, таинственного и манящего, просвечивался сквозь решетчатые щели этих ставней.

Такой же одинокой, покинутой всеми, как эта вечерняя, безлюдная улица, почувствовала себя и Скарлетт, уныло катившая в своей роскошной карете, для которой двери гостиных ее старых друзей захлопнулись навсегда, подобно этим окнам, отгороженным от внешнего мира глухими ставнями.

Миссис Мерриуэзер устраивала торжество и на этом торжестве была половина Атланты, а она не только не была приглашена, но даже и не слышала об этом, потому, что с ней никто не общался и ее не приглашали на торжества. И пора бы ей уже к этому привыкнуть и не обращать внимания, но ее все же что-то задело за живое, заставив сердце ощутить, как она одинока без торжеств, которых ей так не хватало, без старых друзей и без Ретта.

Она вспомнила тетю Питтипет, сердито поджавшую губы и обиженную на весь свет, словно кто-то был виновен, в том, что она больна и лишена возможности веселиться вместе со всеми. И тяжело вздохнув, подумала, что у старой дамы на пути всего-то одна преграда – ее болезнь, а у нее, Скарлетт, их бесчисленное множество, которое она в течение многих лет старательно создавала себе сама.

Снедаемая тоской и одиночеством, которое так внезапно вновь напомнило ей о себе, Скарлетт почти всю ночь провела без сна. Утром, раньше обычного, она уехала из дома на фабрику, чтобы заняться делами и поскорее отвлечь себя от грустных мыслей. А вечером того же дня, перебирая накопившуюся почту, наткнулась на маленький розовый конвертик, подписанный аккуратным каллиграфическим подчерком Эдварда Гирда. Седовласый джентльмен настоятельно приглашал ее на карнавал Марди – Грас, который проводился в Новом Орлеане каждую весну.