Книга Лотос Серебристый, страница 93 – Александра Хартманн

Бархатная ночь легла на изумрудные холмы плантаций. Небо было в звездах, но затянуто легкой дымкой тумана, и оттого огромная южная луна светилась золотым ореолом.

Не хотелось спать. Тревога, негодование, обида сплелись в крепкий ядовитый узел в груди и жгли нестерпимо.

— Чаонинг, время гасить лампы, — голос Пеи выводит из глубокой задумчивости, и я перевожу взгляд с серебристых вод реки на нянюшку.

Пея стояла рядом и смотрела тем особенным взглядом, в котором соединились воедино мудрость, сострадание и глубочайшее смирение. Невольно тянусь к ней и сжимаю сухую руку, слова рвались из горла, но так и остались несказанными. В тени комнаты пряталась тонкая фигурка Парамит, когда-то главная красавица плантаций, она превратилась в жалкую тень себя прежней. Чудесные волосы, похожие на индийский шелк, были коротко острижены.

— Я попросила позволения у вашего батюшки уйти в монастырь и посвятить свою жизнь служению Будде, — шелестит ее голосок.

— Парамит, зачем?! — с мольбой кидаюсь к ней, и, презрев все предрассудки, крепко сжимаю в объятиях.

— Слишком тяжело, — шепчет она и показывает в область груди. — Вот тут тяжело, чаонинг.

А я глотаю слезы и не знаю, как ее остановить, она слабо улыбается, и я обреченно возвращаюсь в кресло перед зеркалом.

От булавок и черепаховых заколок разболелась голова, и, уловив мое настроение, тонкие пальчики Парамит проворно освобождают меня от этой ноши. Черные тяжелые пряди рассыпались по обнаженным плечам, и я тряхнула головой, непокорным движением, словно в детстве, когда моя мать Кашви Маре расплетала наши с Джи косы, напевая старинную песнь на санскрите. Тонкая стройка благовоний тянется из нефритовой курильницы в виде слона. И, вдыхая терпкий аромат сандалового дерева и жасмина, понимаю, что я дома, но вместо радости, сердце больно сжимается, а к глазам подступают слезы.

Я сбежала из дома Эдварда. Да, просто оставила в комнате записку, в которой кратко и сухо говорилось, что наша с Эдвардом сделка более не имеет смысла, и я возвращаюсь к отцу, а на развод подам через отцовского поверенного. Предварительно я отправила запрос в банк «Восточный». Призрачная надежда на получение материнского наследства все еще не оставляла меня. Ведь те восемьсот тысяч пиастров могли в корни изменить мою жизнь. Но увы! Мировая экономика играла против меня. С каждым новым днем приходили все более тревожные вести, пугало еще и то, что Джи больше не писала.

Отец сильно изменился за последний месяц. Курил почти непрестанно, дома не ночевал, а уезжал с Чао Конг и другими надсмотрщиками в дальние плантации и пропадал там. Правда, к удивлению, кредиторы перестали его терзать. Более того, он прикупил несколько абсолютно новых барж для перевозки хлопка и тростника. На мои расспросы, Эдмонд Маре в своей манере лишь раздраженно пыхтел и напоминал о том, что женщинам не положено совать носы в финансовые дела. Еще сильнее пугало, что он сделал Даниэля равноправным партнером. Правда, брат быстро освободил себя от обязанностей посещать плантации лично, перепоручив или проще говоря скинув все на плечи отца.

Моего возращения домой отец казалось не заметил. Лишь хмыкнул, выпуская сизую табачную струю и сощурил зеленые глаза.

— А я предупреждал тебя, Киара, что все англичане — подонки.