Книга Стальное сердце, страница 92 – Кэролайн Ли

Думаю о маме с отцом – если бы только я могла их вернуть, заботиться о них. Как жаль, что я их не уберегла. Откашлявшись, говорю:

— Мне здесь есть чем заняться.

Стараюсь, чтобы голос не дрожал – нельзя, чтобы Дот почуяла мою неуверенность и страх. Нельзя, чтобы она заподозрила, что у меня на сегодня есть свой план, о котором я почти не позволяю себе думать. План этот даст мне свободу. Если Дот что-то заподозрит, то попытается меня удержать. Если она догадается, то никуда не поплывет.

А если план удастся, то я смогу снова жить в Керкуолле. Мне станет нечего стыдиться. Я снова смогу смотреть людям в глаза. И никуда не сбегу.

Лагерь опустел, лишь краснолицый охранник, щурясь на ветру, смотрит вдаль, на часовню. Увидев, как мы спускаемся с холма, он застывает столбом.

— А вы почему не в часовне, не на празднике вместе со всеми? – спрашивает он недовольно.

— Нам в лазарет нужно, проведать больных, – отвечаю я. – У нас тоже работа, как у вас. Но все-таки несправедливо: вся охрана веселится, а вы тут стоите. Вы здесь один?

Часовой морщится.

— Мы жребий тянули, – объясняет он. – Значит, все по справедливости.

Приближаюсь на шаг.

— Может, вам тоже в часовню пойти, к остальным? Жаль такое пропускать. Пленных здесь почти нет, только больные в лазарете, а за ними мы присмотрим.

— Нельзя мне с поста уходить, так и под трибунал угодить недолго. – Он оглядывает меня с подозрением, переводит взгляд на Дот с дорожной сумкой: – Что у вас тут?

Я кляну себя: надо было спрятать получше. Но я недооценила Дот.

— Подгузники для больных, если у кого-то катетер выпадет. Я их сделала из своих прокладок для месячных. Вот. – Она порывается открыть сумку, но часовой, брезгливо сморщившись, отворачивается.

— Проходите.

Вбегаю в лазарет, Дот за мной.

— Если Бесс здесь, – говорю я, – отвлеку ее.

Однако в лазарете тишина. Лишь трое больных на койках, да и те спят. Бесс, наверное, в часовне или ушла в столовую – поесть, пока пленные не вернулись.

— Быстрей, – тороплю я и поглядываю на дверь, пока Дот роется в шкафчике с лекарствами. Слышно, как перекатываются таблетки и звякают пузырьки, падая в сумку. – Бери побольше, – говорю я. – Может, пригодится на что-нибудь обменять.

Дот с застывшим лицом прячет в сумку еще два бинта и пузырек сульфаниламидов.

— Не нравится мне это.

— Выбирать не приходится.

Мы снова выходим на улицу, под дождь. У ворот, ссутулившись, стоит к нам спиной часовой.

— Попробую его отвлечь, – говорю я.

Дот, кивнув, прижимает меня к себе. Обнимаю ее в ответ еще крепче, стараясь дышать ровно.

Главное – не раскисать.

— Будь осторожна, – говорю я, задыхаясь.

— И ты.

Что еще ей сказать? Как попрощаться с частью себя самой?

Выпускаю ее из объятий. Дот прячется за углом лазарета, а я тем временем подзываю часового: мол, слышала шум – наверное, кто-то из Керкуолла приплыл, но не в часовню пошел, а в лагерь.

Часовой недовольно бурчит, но, как положено, обходит лазарет, заглядывает в проход между двумя ближними бараками. И пока я ищу вместе с ним, Дот, выскользнув из укрытия, спешит к воротам. И, не оглянувшись, не махнув на прощанье, выходит из лагеря и быстро шагает в сторону залива.

Сердце падает, рвется в клочья.

Часовой уже успел убедиться, что возле лазарета никто не прячется; я говорю ему спасибо и пускаюсь вверх по склону к часовне, а внутри все разрывается, воздуху не хватает. Будто чья-то ледяная рука тянется к моему сердцу.