Книга Стальное сердце, страница 37 – Кэролайн Ли

Энгус обещал прийти, когда отведет в карьер свою бригаду.

«Я о вас позабочусь».

И тут я понимаю, что это выше моих сил – смотреть, как Энгус разговаривает с Кон. Видеть ее ужас, терпеть его притворное участие. Смотреть, как Энгус весело чинит крышу, словно не замечая, что Кон дрожит от страха, и не чувствуя моего гнева.

— Хватит у тебя сил дойти до лагеря? – спрашиваю я.

Кон отставляет кружку с водой:

— Что?

— Сможешь дойти до лазарета?

Кон мотает головой:

— Не хочу. Хочу здесь остаться.

— Нельзя тебе тут оставаться. Тебе нужно тепло, лекарства и…

— Лекарство у меня теперь есть. Тот пленный, Чезаре, он…

— Тебе не хватит. – Я беру ее за руку. – В лазарете еще дадут.

— Но… он же обещал еще принести.

— Обещал…

— Значит, никуда не пойду. Не пойду, Дот. Чезаре еще принесет, и…

Закрыв глаза, массирую веки.

— Это не он принес. Не Чезаре.

— Что?

— Это Энгус принес.

— Энгус? – Кон цепенеет, будто он здесь, в комнате, окликнул ее, прикоснулся к ней.

Снова сжимаю ей руку, помогаю опомниться.

— Он обещал вернуться, крышу чинить.

Кон смертельно бледнеет, выдыхает с присвистом. Обняв ее, я чувствую, как она напряглась.

— Прости, – шепчу, зарывшись ей в макушку. – Но если доберемся до лагеря, мы там будем на людях – все время. Там он тебя не тронет. Там охрана, медсестры…

— Не хочу я туда. Неужели ты меня там бросишь?

— Тсс, я тебя не брошу. Я уже все обдумала – я тоже останусь, медсестрой…

— А тебе разрешат?

— Думаю, да, – отвечаю я. (На самом деле я надеюсь, что разрешат.)

— Но Энгус…

— Я его к тебе и близко не подпущу.

Кон вздрагивает, потом кивает.

— Ты ведь меня не бросишь?

Целую ее в пышущую жаром щеку.

— Обещаю. Не брошу.

Дождавшись свистка, который раздается в лагере, мы смотрим, как тянется к карьеру вереница людей. Тенями плывут они сквозь туман и исчезают вдали, за холмом. На таком расстоянии не скажешь, где кто, неизвестно, кто из этих серых призраков Энгус с дубинкой и пистолетом за поясом. И кто из них Чезаре. В предрассветном сумраке все они кажутся бесплотными – словно подтвердились слухи о здешних привидениях, ожили древние легенды о проклятиях.

Едва они исчезают, мы отправляемся в лагерь; я поддерживаю Кон, обняв за плечи, и чувствую, как она сотрясается в мучительном кашле.

Часовой возле лагерных ворот, смерив нас взглядом, отступает в сторону. Видно, испугался, когда мы выходили из тумана. Не иначе как местных баек наслушался.

Тихонько стучусь к майору Бейтсу, потом еще раз, громче, сбивая костяшки чуть ли не до синяков. Никто не отзывается, и я, пинком открыв дверь, толкаю за порог Кон.

Майор Бейтс, сидя за письменным столом, смотрит на нас сердито:

— Какого черта?

— Она больна, – начинаю я.

— Ну и зачем ее сюда привели? Везите ее в Керкуолл, в больницу, ради всего святого.

— Не могу. Мы… Нельзя ей на лодке плыть, слишком она слаба, – говорю я, и вранье звучит убедительно. – Вот я и привела ее сюда, в лазарет.

— К мужчинам? Вы в своем уме? Здесь больница для пленных, а не для всех подряд.

— Да, но… (Как же его убедить? Лицо непроницаемо, в мыслях он уже нам отказал и рвется скорей вернуться к своим бумагам.) Ну пожалуйста, – умоляю я. – Давайте я с ней останусь…

— Вас обеих оставить в лагере? Я же ответил – вы что, не слышали? Нет, отправляйтесь в Керкуолл. – Взяв ручку, он вновь смотрит на листок с рядом цифр и хмурится.