Книга Полынь – сухие слёзы, страница 164 – Анастасия Дробина

— Ничего они не знали! – вдруг отчаянно, хрипло выкрикнула Устя, дёрнувшись в руках двух дворовых, державших её. – На кресте клянусь – не знали они ничего! Никто не знал! Один тот знал, кто тебе донёс! Одна она знала!

В лунном свете было заметно, как по тонким губам Упырихи скользнула улыбка.

— Одна воровала, другая знала, – обе и ответ держать будете. Волоките её в телегу!

Дворовые дёрнули было Устинью, но она вдруг оскалилась на них так, что они попятились.

— Прочь, псово отродье! Сама дойду, – и, не глядя на баб, на заливающуюся слезами мать, на Прокопа с сыновьями, пошла к телеге.

— Устька!.. – рванулся было вслед Ефим, но отец с братом вцепились в него мёртвой хваткой.

— Молчи, дурак… Молчи, крапивно семя… – чуть слышно цедил на ухо сыну Прокоп. – Никогда о семье не думал, выблядок чёртов… Убью, ей-богу, тебя… Всем легше станет… В рекрута захотел? И её не выручишь, и сам сгинешь, молчи!!!

Антип ничего не говорил, но, могучим движением притянув к себе голову брата, смотрел ему прямо в глаза так, что Ефим в конце концов прекратил вырываться. Шумно, хрипло дыша, он опустился на землю, уронил голову на колени. Антип уселся рядом и стиснул плечи брата. Прокоп стоял, широко расставив ноги, и смотрел неподвижными злыми глазами вслед телеге, увозящей Устю, и громыхавшему следом тарантасу.

— Ну что, рады, сулемы? – негромко спросил он, когда стук колёс стих и туман сомкнулся над опустевшей дорогой. – Уходили девку? Мирское дело сотворили, ежа вам промеж ног? Её теперь насмерть засекут… Лукерья, а ты что глазами лупаешь? Твоя Танька и донесла на неё… На свою голову. Завтра её вместе с Устькой растянут. И бог знает, которая первая дух испустит. Устинья-то покрепше будет, да и крику от неё не дождутся…

Прокоп говорил это всё медленно, очень спокойно, словно раздумывая о чём-то, и не заметил, как молча ткнулась лицом в землю Агафья, как схватилась за голову Шадриха. И даже когда тётка Лукерья взвыла тонко и пронзительно, покатившись по земле в припадке, он не повернул головы. Прокоп Силин смотрел на своих сыновей, а они смотрели на него: Антип – спокойно и выжидающе, Ефим – с неутолённой яростью в сощуренных глазах, но выражение его лица уже неуловимо менялось, гримаса бессильного бешенства исчезала с него. Совершенно растерянные, перепуганные бабы стояли кучкой и разглядывали Силиных так, будто отродясь их не видели. А эти трое не видели никого, кроме друг друга, и можно было поклясться, что сейчас между отцом и сыновьями происходит какой-то безмолвный разговор.

— Не успеем, тять, – наконец, басом сказал Антип.

— Пара часов есть ещё, – возразил Прокоп.

— Я один сделаю! – пружинисто взвился на ноги Ефим. – Нечего вам попусту…

— Один ты только в острог хорошо загремишь, – мрачно заметил ему отец. – До двадцати годов дожил – ума не нажил… Не потянешь один, а тут наверняка надо.

Агафья медленно подняла искажённое горем, мокрое лицо.

— Что вздумал-то, Прокоп? – хрипло спросила она. – Нешто поможешь тут? Не суйся, пропадёшь… Я сама сейчас пойду, в ноги ей повалюсь, взвою…

— Дура ты, Агашка, – почти ласково сказал Прокоп. – Что ей до вытья твоего? Она вашим вытьём, как клещ кровью, наливается, оно ей в радость. Ступай лучше домой да дожидай. И вы, чертихи, – это уже адресовалось перепуганным бабам, – живо по домам, и чтоб духу вашего не было здесь! Наломали дров полну телегу, неча сказать!