Книга Прощаю – отпускаю, страница 106 – Анастасия Дробина

— Так что на вашем месте, Серж, я прежде всего подумала бы – пойдёт ли Варя за вас. Ведь она художница. Вряд ли её прельстит мысль сидеть безвылазно в Бобовинах, бегать с ключами на поясе и следить за работами. Я видела её картины. Скоро о них заговорят. Поразмыслите об этом, мой милый.

Сергей вспыхнул, хотел было возразить, но дверь уже закрылась за мачехой. Язычок свечи забился от сквозняка, и по стенам, тревожные, запрыгали тени. Страшно выругавшись сквозь зубы, Тоневицкий ударил кулаком по столу и навзничь повалился на постель.

Две недели Москву заваливало снегом. Сугробы поднялись выше окон низеньких домов в Замоскворечье, улицы покрылись ухабами. Днём и ночью с низкого неба валились и валились пушистые хлопья. Только к Крещению тучи убрались и ударил мороз.

Варя проснулась ранним утром от холода. За ночь её маленькую комнату совсем выстудило. Сквозь затянутые ледяным узором стёкла едва пробивался блёклый рассвет. Вся дрожа и бормоча сквозь зубы: «Матерь господня, сейчас-сейчас…», Варя спрыгнула с постели и принялась растапливать печурку. Дрова, к счастью, сразу же схватились и затрещали. Вскоре по маленькой комнате поплыло тепло, заворчал маленький чайник. Вспомнив, что чай накануне вышел, Варя нырнула за печь и извлекла оттуда полотняный мешочек с травками, собранными летом в Бутырской слободе. Вздохнув, она вспомнила пустынную московскую окраину, так похожую на её родное Тришкино. Косогор, усеянный цветами, заросли иван-да-марьи, розовое озерцо иван-чая возле крошечного прудика, над которым в июльском зное дрожали стрекозы, высокое синее небо… «Скоро опять всё будет! – утешила она себя, поглядывая в окно на сугробы. – Году уж поворот был… День прибавился, и Крещение минуло. Совсем весна близко!»

Травки были залиты кипятком, и в комнате запахло летним полуднем, земляникой и мятой. Пока чай настаивался, Варя воздвигла под окном почти завершённый портрет Прасковьи Емельяновой. Свет падал косо, художница подошла к окну, чтобы отдёрнуть занавеску, – и задумалась, глядя на белый, заснеженный дворик. Мысли были печальными, тягостными. За две недели не прошла, не утихла боль. Перед глазами по-прежнему стояло окаменевшее лицо Сергея, его презрительно сжатые губы, холодный, чужой взгляд. И несправедливые слова его всё так же били по сердцу – словно были сказаны лишь минуту назад.

«Ну, что, Варька, дура проклятая, – ревёшь опять? – с горечью упрекнула себя она. – Не притомилась ещё выть-то? Было б о чём… Тоже ещё, горе – барин бывший характер показали… И с чего он взял только, экий глупый… Вишь, не писала я ему… И поди докажь, что писала! А ему сразу худое в голову! Всегда таким был… Нет бы рассудить, подумать… Разве ж я такова, как он сказал? Барин и есть барин… где ему о нас хорошо-то думать, когда он в Бобовинах над всеми девками хозяин, как петух в курятнике… А девки-то нешто виноваты?»

Но и сердитые мысли не уняли слёз, и тогда Варя со всей силы ударила кулаком по бревенчатой стене. От боли она охнула, руку свело судорогой до самого плеча. «Дура!!! Больно-то как! Хоть бы левой рукой-то била, правая – она ж для работы… Барина ругаешь, а сама – индюшка безмозглая…» Варя спрыгнула с кровати и, как была босая, вылетела из комнаты через сени – на крыльцо, во двор. Там она, не чувствуя жгучего мороза, сунула руку в огромный сугроб у перил и долго стояла так, пока не почувствовала, что боль унялась.