Книга Горюч камень Алатырь, страница 109 – Анастасия Дробина

— Но… – Наташа, подняв голову, изумлённо смотрела на Иверзнева. – Но ведь этого могло бы и не быть… если бы не я…

— Наташа! – сердито перебил Иверзнев. – Это могло случиться много раньше! В августе на заводе в вашего отца метнули острейшую железную скобу! Чудом не попали! В сентябре Гришка Звонарь на него при допросе кинулся и чуть горло не перегрыз – насилу оторвали! Был ещё случай… Не знаю, право, могу ли рассказать вам…

— Говорите! Говорите! – хрипло, жадно потребовала Наташа, всем телом подавшись вперёд.

— Да ведь вы же барышня… Ну, ладно. Некая Акулина Потапова, каторжанка из последней партии, весьма вольно обошлась с головой вашего папеньки. Посредством пресс-папье из бронзы. Прямо у него в кабинете. Помните, он в октябре с повязкой ходил?

— Боже… Помню, конечно! – Наташа прижала ладони к вискам. – Ох… Папенька мне тогда сказал, что поскользнулся и ударился… а это Ак… Ак… Акулина ваша… Но ведь она – женщина! За что же?!.

— Не могу, право, знать, – на голубом глазу соврал Иверзнев. – Ну – сами же видите! Должность вашего отца сама по себе предполагала известный риск. Который он усугублял изо дня в день своим обращением с каторжанами! Каторга – всё равно что война, поверьте. И вот… Вы не только не можете – вы просто не имеете права обвинять себя! Вы ведь не раскаиваетесь в том, что помогли бежать полякам?

— Нет, – прошептала она. – Самое страшное, что я ничуть не раскаиваюсь… Они не должны были оставаться здесь!

— Значит, вы просто исполнили свой долг, – как можно сдержаннее пожал плечами Иверзнев.

— Боже мой… Боже мой… – Наташа снова спрятала лицо в ладони, и плечи её затряслись. – Я только сейчас… только сию минуту вспомнила… Папа… Михаил Николаевич, скажите! Скажите мне как есть, не жалейте мои чувства, я не ребёнок! Скажите – тогда, в конце лета, Василиса… Василиса из лазарета… Я помню, отец тогда был очень сердит на неё, а после позвал к себе в кабинет… а через три дня она бежала с завода…

— Наталья Владимировна, я не могу, не вправе рассказать вам об этом! – не выдержал Иверзнев. – Не требуйте от меня невозможного! Скажу лишь одно: господину Тимаеву тогда очень повезло, что у Василисы не оказалось под рукой ничего острого или тяжёлого… как то Акулинино пресс-папье.

— Господи! – Наташа захлебнулась слезами. В дверь просунулось любопытное личико Надин Стевецкой, но Иверзнев с такой свирепой гримасой махнул на неё рукой, что барышня немедленно скрылась. Затем он сел на диван рядом с Наташей и тихо сказал:

— Не плачьте же… Впрочем, нет. Лучше плакать. Столько, сколько хотите, – и обнял худенькие, трясущиеся плечи Наташи, которая навзрыд расплакалась у него на плече.

Она пришла в себя довольно быстро. Неловко отстранилась от Иверзнева, совсем по-детски попыталась вытереть пальцами нос – и совсем смутилась, когда Михаил протянул ей свой носовой платок – скомканный, в пятнах сосновой смолы.

— Ой… у вас тут даже иголки… спасибо, я свой где-то потеряла, – Наташа тщательно вытерла лицо, аккуратно высморкалась. Подняв глаза на Иверзнева, неуверенно улыбнулась. – Простите меня. Что я вот так… Первый раз плачу после смерти папеньки, как странно…

— Это хорошо, – едва скрывая нахлынувшее облегчение, заверил Михаил. – Значит, будет лучше.

— Наверное, – покорно согласилась Наташа, оправляя волосы, – Благодарю вас.