Книга Невеста Обалуайе, страница 27 – Анастасия Дробина, Дэн Бенимана

«Обалу, я всё понимаю. Я люблю тебя, я знаю, почему ты поступил так. Мне ты можешь ничего не объяснять. Ты почти ни в чём не виноват. Я уверена, ты не хотел ничего дурного. Но Габи – моя лучшая подруга. И сегодня вечером я впервые обманула её. Я увидела фотографии Ошосси, которые послал ты. Те фотографии, который делал Марэ – на пляже, у вас дома, у тёти… Я ничего не сказала Габи. Я не смогла этого сделать, я просто не смогла! Я решила завтра отказаться от каникул в Баие. В конце концов, мне и в Рио найдётся чем развлечься! Моя выставка отменяется – значит, можно спокойно вздохнуть и заняться иллюстрациями для „Тодо ливро“: я уже месяц не могу их закончить, а ведь аванс получен! Буду ходить на Ипанему, буду видеться с Огуном, буду работать… Каникулы есть каникулы, в конце концов! Но в Баию я не приеду, а Габриэла без меня не поедет тоже. Это даст тебе время. Ты сможешь подумать и, возможно, всё исправить. Я уверена, ты не мог представить, чем обернётся твоё развлечение, – но Габи без ума от тебя. Она влюблена до полусмерти в своего знакомого из Фейсбука с ником „Обалуайе“. Не делай ей больно. Я очень её люблю.»

Дочитав последние слова, Обалу закрыл глаза. С минуту сидел неподвижно, слушая не то шум дождя, не то своё бешено колотящееся сердце. Затем придвинулся к столу. Написал в строке «ответить»:

«Эвинья, я очень хочу, чтобы ты приехала в Баию. Парни и мама ждут тебя. Твоя сестра Оба сойдёт с ума, если ты не приедешь. Ошун страшно расстроится. Эшу вообще свихнётся: он уже месяц не может говорить ни о чём другом. И своих племянников ты должна увидеть: они чудесны. Прошу тебя, не отменяй каникул. Прилетай домой, прилетай ко мне, я скучаю. И возьми с собой свою подругу, как собиралась. Обещаю, я всё решу сам.»

Обалу отправил письмо. Откинулся на спинку кресла. И, закрыв лицо руками, чуть слышно, беспомощно прошептал:

— Ма-ам…

Тишина. Тьма. Шелест дождя. Отчаяние.

За окном, заштрихованным дождём, соткалось лилово-белое пятно света. Играя холодными искрами в каплях воды, оно озарило стекло, просочилось в комнату, – и, наконец, Нана Буруку перешагнула через подоконник.

— Я здесь, Обалуайе.

Обалу развернул своё кресло. Изумлённо воззрился на гостью. Нахмурился. Медленно выговорил:

— Что ты здесь делаешь, Нана Буруку? Я звал не тебя!

— Не меня? – без удивления переспросила она. – У тебя есть другая мать, мой мальчик?

— Моя мать – Жанаина. Ты ошиблась. Уходи.

— Жанаина… – Усмехнувшись, дона Нана присела на край стола. – Ты никогда не думал о том, что моя сестра оказала тебе очень плохую услугу? Едва родив тебя, я сразу поняла, что жизнь твоя станет ужасной. У тебя злое сердце. Ты урод. Ты неизлечимый инвалид. Ты никогда не сможешь ходить. Тебя не полюбит ни одна женщина. Зачем, скажи, зачем таким жить на свете?

Обалу молчал.

— Но ты был моим сыном. И я не хотела твоих страданий. Я оставила тебя в роддоме, зная, что через несколько дней ты умрёшь. Умрёшь, не познав боли, тоски, одиночества. Младенцы, знаешь ли, не чувствуют всего этого. Они уходят в небытие с улыбкой, не понимая, что теряют. И не теряя ничего. Но Жанаина всегда была дурой! Она пришла – и унесла тебя! В полной уверенности, что совершает благодеяние, идиотка! Ты готов поблагодарить её за это? Ты был счастлив хотя бы один час в этой жизни?