Книга Невеста Обалуайе, страница 124 – Анастасия Дробина, Дэн Бенимана

— Говори правду, парень, – не открывая глаз, приказал Ироко. Лицо его сделалось серым, как кора гамелейры. «Может, приступ? – забеспокоилась Эва. – В доме даже сердечных капель, кажется, нет…»

— Дон Ироко, вы уверены? – Марэ явно подумал о том же.

— Ну, ты же начал? Так продолжай!

— Что ж… – глухо сказал Марэ, глядя в зелёный, просвеченный солнцем сад. – С вашего разрешения. Вы взяли Нана силой, дон Ироко. На полу в пустом доме. На этот раз по-настоящему и очень жестоко. Два года в Карандиру не прошли для вас даром: вы научились там тому, чему людям вовсе не нужно учиться. Вы избили её в кровь. Ударили ножом. Думаю, убили бы, если бы наверху не расплакалась маленькая Оба. Вы не хотели насилия и шли к Нана вовсе не с тем… я в этом почти уверен. Но я знаю, до чего моя мать может довести человека одними своими словами. Все, кто сейчас сидит здесь, знают это.

Потом вы разбили телефон, чтобы Нана не вздумала снова позвонить в полицию. И, уходя, прокляли её. Проклятие ориша Ироко очень сильно и живёт долго. Нана могла бы сильно пострадать. Но проклятие ударило не в неё. А в ребёнка, который зародился в ней несколько мгновений назад. Вашего с ней ребёнка, который родился инвалидом из-за проклятия своего отца. Вы не могли этого предвидеть, дон Ироко. Я уверен, вы не хотели этого. И… мне очень жаль. Впрочем, Нана сумела использовать даже это: узнав, что она беременна, Ошала наконец-то согласился расстаться со своей женой. И Жанаина, забрав своих сыновей, ушла из дома на Рио-Вермельо. А Нана осталась там хозяйкой.

— Обалу?.. – прошептала Эва. Ей сразу же вспомнился шрам под левой грудью матери, похожий на тонкую шерстяную нитку. Мать говорила, что в молодости, купаясь в море, поцарапалась о подводный камень. Стало быть, это был след от ножа Ироко. Парня, который два года мечтал о молодой Нана в стенах самой страшной тюрьмы страны.

— Я?.. – растерянно повторил Обалу.

— Нана отказалась от ребёнка сразу же, как только увидела его, – тихо продолжил Марэ. – Все были уверены, что это сын Ошала. Ни одна живая душа не знала о том, что случилось. Не знала даже Жанаина. Она просто забрала больного малыша из роддома и воспитывала как своего сына. Лечила его, учила, делала так, чтобы ему полегче было жить на свете. Только благодаря ей Обалу выжил. Выжил, несмотря на самое страшное проклятье… – Марэ помолчал, взял со стола чью-то кружку с давно остывшим кофе, сделал несколько больших, жадных глотков, и Эва заметила, как дрожат его руки.

— В Баие вам нечего было больше делать, дон Ироко. С отцом, который выгнал вас из дома без всякой вашей вины, вы не захотели даже увидеться. О своих детях вы ничего не знали. Не знали даже, что они есть на свете. Вы уехали к своим друзьям в Сан-Паулу. «Примейру команду де капитал»… Вы не последний человек там, верно, дон Ироко? Имя Рокки Мадейра де Карандиру скоро стало известно в четырёх штатах. Вы входили в любую тюрьму, когда хотели, и выходили из неё, когда вам было нужно. Вас боялись все – и бандиты, и полиция. Не потому, что вы несли смерть, нет. Таких в «Примейру…» было полным-полно и без вас, этим никого не напугаешь ни в фавелах, ни в тюрьмах. Но вы могли сказать человеку такое, после чего он уже не мог жить. И то, что вы говорили, всегда сбывалось. Ироко, дерево, корни которого уходят в дом эгунов, а ветви – в мир ориша, знает всё.