Онлайн книга «Мы были юны, мы любили»
|
— Да нет, цыгане это, верно. Только не наши, а болгары[45]. Мы прошлым годом под Новочеркасском болтались, их там много кочевало. Они котляры, посуду делают. Я по-ихнему немного знаю. — Знаешь? – обрадовался Петька. – Слушай, девочка, сделай милость – идем со мной! И ты, Трофимыч, тоже, авось через Варьку хоть договоримся с ними. Я там таких четырех коньков приглядел – любо взглянуть! Может, поменяют? Пойдем, Варька! Вон, Матрешку с Симкой с собой бери, ежели стесняешься! — А успеем до ночи-то обернуться? – засомневалась Варька. – Яков Васильич велел, чтоб в ресторане сегодня непременно… Вроде ротмистр Шеловнин с друзьями от полка прибыл. — Сто раз успеем! – заверил ее Митро, вставая. – Ну – поехали, что ли? Я извозчика возьму. Табор расположился на взгорке, в полуверсте от дороги, возле небольшого, заросшего травой прудика. В полукруге шатров дымили угли, рядом лежали котлы и тазы. Тут же крутилась, подпрыгивая на трех ногах, хромая собачонка. Несколько мужчин стояли у крайнего шатра, дымя длинными трубками и степенно разговаривая. Женщины возились у кибиток, на которые Митро сразу же изумленно вытаращился. Варька перехватила его взгляд: — Ага, эти болгары так и ездят, на телеги верх из тряпок ставят. Наши прошлым годом тоже удивлялись. – Она вдруг хихикнула. – А они над нашими телегами смеялись! Мол, у вас барахло под дождем открытое лежит, все лето то сохнет, то мокнет… По полю бродили кони, среди них вертелись чумазые голые дети. Они первые заметили идущие от дороги фигуры и помчались к табору, оглушительно вопя: — Ромале, гаже авиле! Рая авиле! Незнакомые цыгане, явно приняв местных за начальство, стремительно попрятались по шатрам, исчезла даже собачонка. Навстречу гостям вышел высокий старик в старой, похожей на смятый гриб войлочной шляпе и в щегольских шевровых сапогах. Он старался сохранять достоинство, но в глазах под кустистыми бровями таилась тревога. — Что угодно господам? – с сильным акцентом спросил он по-русски. Варька, шагнув вперед, низко, до земли, поклонилась. Запинаясь и на ходу вспоминая непривычный выговор, сказала: — Т’яв састо, бахтало, зурало, бре. Аме рома сам[46]. — Рома? – растерянно переспросил старик. Его глаза пробежали по городской одежде цыган, по платьям молодых женщин. Варька назвала роды Митро и Конаковых, и лицо старика посветлело. К концу Варькиной речи он уже снова обрел свой степенный вид и время от времени важно кивал. Цыгане повылезали из шатров и плотным кольцом обступили пришедших. Старик с улыбкой сделал широкий приглашающий жест. Гостей со всей почтительностью препроводили к углям, усадили на потрепанные, но чистые ковры, положили подушки. Варька и конаковские невестки ушли с женщинами, которые жадно разглядывали их платья, шали и украшения. Петька Конаков героически попытался наладить разговор и свести его на лошадей, спотыкаясь на каждом слове и вызывая улыбки таборных, которые, как могли, старались отвечать. Митро, тоже не все понимавший в потоке мягких, напевных, лишь отдаленно знакомых слов, молчал, с интересом смотрел по сторонам. Это был небольшой табор цыган-лудильщиков. У каждого шатра лежали сияющие на полуденном солнце медные котлы, валялись гармошки мехов, серые куски мела, стояли бутыли с кислотой. В шатрах виднелись перины с горами подушек, новая посуда. Голые грязные дети самозабвенно гонялись друг за другом по пыли. Мужчины с длинными грязными кудрями, падающими на плечи, все были в хороших крепких сапогах. Широкие кожаные пояса, жилеты и куртки оказались украшены серебряными пуговицами с грушу величиной. «Богачи…» – с уважением подумал Митро. |