Книга Звезды над обрывом, страница 139 – Анастасия Дробина

Йошка молчал. Сидел перед костром на корточках, смотрел в бьющиеся языки пламени, слушал привычные насмешки. Чуть заметно улыбался. Молчал.

Мало-помалу смех начал смолкать.

— Да может, и чёрт с ним, щявале, пусть идёт? Всё равно кого-то посылать надо!

— Да пусть пойдёт, поговорит – жалко, что ли? Язык есть, нехай мелет…

— Иди, Йошка! Постарайся! Авось и впрямь послушают!

— Пусть идёт, щявале! Он газеты читать умеет, знает, как с этим русским начальством надо! Пусть скажет там, что мы – не шпивоны!

— С пустыми руками не пойду, – предупредил Йошка. – Начальство с пустыми руками ни о чём не просят: сами знаете. Собирайте, у кого что есть. Отнесу господам, поклонюсь. Может, и получится что-нибудь. А не хотите – идите сами! И поважней меня люди есть. – Он поднял голову, посмотрел на встревоженные лица цыган. Усмехнулся. Встал и ушёл не оглядываясь.

Наутро Йошка собрался в город: «выручать наших». Он приглашал идти с собой и других цыган, но все до единого отказались: было слишком страшно. Йошка коротко, презрительно пожал плечами, сразу став как будто даже выше ростом. Он стоял у своего шатра, а перед ним на траве лежал расстеленный платок с золотыми монетами и женскими украшениями, которые собрали по всем палаткам. Патринка увидела лежащую сверху золотую розу в рубиновых брызгах росы: любимую подвеску Анелки, подаренную ей мужем. Йошка аккуратно завязал платок, сунул свёрток в карман, надвинул на лоб шляпу – и, не оборачиваясь, зашагал по пыльной дороге. Цыгане, сгрудившись у обочины, провожали его взглядами.

— Зря мы это сделали, щявале, – грустно сказал Букуро. – И золотишко последнее пропадёт, и дурака этого в тюрьму посадят.

— Так и невелика потеря, морэ, – сквозь зубы возразили ему. – Что мы – бабу его с дочками не прокормим? А узнавать, как дела, кому-то всё равно надо.

— Ну, дай боже… Поглядим.

Йошка вернулся в табор поздним вечером – и не один. С ним пришёл Стэво – испуганный, молчащий, с оборванными пуговицами, без шляпы. Его сразу же окружили цыгане. Рыдающая Чамба вцепилась в сына намертво. Хором заголосили сёстры, тётки, невестки. Мужчины обнимали парня, хлопали по плечам, жадно просили рассказывать: что было? Что с ним делали? Что хотели начальники? Где отец, дядьки, старшие братья? Скоро ли их отпустят? Но ни про отца, ни про других Стэво ничего не мог рассказать. Целый день их всех продержали в камере. По одному уводили, спрашивали какую-то чепуху о том, сколько дани они берут с каждой семьи, кого и когда убили за неповиновение, как им удалось набрать ведро золота, кто и как выходит на связь с румынской разведкой… Стэво ничего не понимал, не знал, что отвечать, честно говорил, что всю жизнь вместе с отцом делал и лудил посуду, что в таборе их ждёт огромный заказ от московского завода, что отец не держит в рабстве таборных девушек и сроду ни с кого не брал никакой дани, что, напротив, давая деньги в долг, никогда и не вспоминал о них, любой цыган может это подтвердить… Парень видел, что человек в форме не верит ни одному его слову: он даже не записывал того, что говорил Стэво. Его спас Йошка, который вошёл в кабинет и с порога, как давнему знакомому, заявил начальнику:

— Товарищ Качанов, этот парень ни при чём! Он – дурак молодой, за дела отца отвечать никак не может. Что он соображает? – ему и восемнадцати-то нету! Отпустите его, я слово даю, что он знать ничего не знал. Он сам своего отца до смерти боялся! Что тот прикажет – то и делал!